Шкаф с кошмарами

Знаками велел отпереть замок. Как только щелкнула собачка, бесшумно скользнул внутрь. Долгих шестьдесят секунд Женька стоял в подъезде, сжимая в кармане нож, не зная, идти ли следом, или на всякий случай спуститься на пролет ниже. Много ли времени надо, чтобы проверить двухкомнатную хрущевку? Минута? Три минуты? Наконец, на шестьдесят восьмом ударе, в коридоре показался озадаченный отец. В одной руке он держал кошачий хвост, в другой – тускло блестело лезвие выкидухи. Отец кивком велел заходить и запер дверь.

Женька понуро поплелся в свою комнату.

– Так, малой, а теперь рассказывай.

В голосе отца по-прежнему не было злости или раздражения. Проклевывались тщательно скрываемые нотки беспокойства, неслыханные ранее, в обычной жизни такие же редкие, как настоящее золото у цыганки-торговки. Положив синюю от наколок пятерню на плечо сыну, отец требовательно сверлил его колючими серыми глазами. Из них на Женьку глядело до слез обидное недоверие. От досады защипало в носу, а глаза набухли от влаги – полслова всего, и лопнут, потекут солеными дорожками.

Но батя, какой-то на редкость чуткий сегодня, упредил.

– Всё тип-топ, Женька, всё тип-топ. Только не ной давай, а рассказывай, лады? Ты не бойся, я все пойму. У маманьки твоей, земля пухом, еще похлеще заходы были, так что ты говори, говори…

Все шло как-то не так. Вопреки яркому солнцу, комната давила нездешним сумраком. Чувство тревоги никуда не делось, даже усилилось. И еще отец… Сердобольные соседи позаботились, чтобы Женька знал, что мать его умерла в психушке, когда ему самому было года три от роду.

В их маленькой семье не принято было вспоминать об этом. Батя, ни к селу ни к городу вспомнивший маму, пугал Женьку едва ли не сильнее, чем чертовщина с матрасом.

– Па, ты чего? – Затылок съежился, топорща короткие волосы.

– Ну, – отец замялся, – ты не бойся, главное. Я ж не чужой человек, мне можно сказать. Ты ж не просто так меня позвал, так что говори смело, лады?

– Что говорить? – не понял Женька.

Вместо ответа батя ткнул ножом за спинку кровати. На ковре, распустив темно-красную лужу, лежала изувеченная кошачья тушка. Не обглоданная, не загрызенная – переломанная. Из всех костей уцелел один череп, на котором застыли выпученные остекленевшие глаза и неровный оскал зубных осколков. Тело – вдавленная грудная клетка, вывернутые суставы, расплющенный крестец. Отец присел на корточки, опуская на трупик оторванный хвост.