Приключения кирасира Стрешнева

Серый не удостоил их даже взглядом, а Стрешнев показал обнажённый палаш, и свирепые псы кинулись наутёк, облаивая их уже из-за заборов. Неужели знакомы с кирасирским клинком?

Шёл четвёртый час утра, и деревенька была погружена в сон. Но, оказалось, спали не все. Калитка второго с околицы двора отворилась, и за неё ступил старец с седой бородой до пояса. Длинный тулуп с волчьим мехом, вывернутым наружу, придавал ему вид языческого волхва.

– Здорово, дед! – подъехал к нему штаб-ротмистр.

– И тебе исполать, служивый! Ищешь кого?

Стрешнев посмотрел в выцветшие, как июльское небо глаза старца.

– Ищу, дед.

– Был он здесь. У Микитки-бондаря кобылу прикупил.

– Давно уехал.

– Да пару часов тому [28 - Старец имел в виду дробные часы, на которые в старину делили большой час. Дробный час был равен двенадцати минутам. Следовательно, Варфоломей покинул деревню 24 минуты тому назад.], – дед взглянул на луну. Да ты не торопись, служивый, догонишь! У тебя конь – огонь! А у Микитки-то кобылка хроменькая на одну ногу.

– А в какую сторону подался?

– Тут одна дорога, на Мстиславль и дальше на закат.

– Спасибо, дед!

– Супостат-то вскоре опять бузить зачнёт. Клыки-то ещё остались.

Степан Петрович вновь взглянул на старца. Уж не Бонапарта тот имеет в виду?

– Не бойся дед, он на острове.

– Ведомо мне. От того острова до большой земли рукой подать. Подале бы в окиян-море его надобно. Ничего, клыки-то ему, бесовскому отродью пообломают. Ну, прощевай, служивый!

Хромую или нет, лошадь продал деревенский бондарь Варфоломею, но ускакал он далеко.

Над лесом уже поднимался серый рассвет, а Стрешнев так и не увидел спины беглеца. Серый подустал, хотя Степан Петрович берёг боевого друга, и уже не гнал его сломя голову по хрупкому снежному насту.

Варфоломей сменил ещё одну лошадь на постоялом дворе в Волковыске. Там и Степан Петрович позволил себе и коню отдых, строго наказав смотрителю станционной гостиницы разбудить его через два часа.

Лишь в Белом Стоке штаб-ротмистр сумел настичь лже-монаха.

Помог портрет, который Степан Петрович совал под нос каждому хозяину трактира или гостиницы. Иначе литвин запросто мог затеряться в большом городе.

А сейчас он сидел в корчме, грыз свиную ногу, запивая её пивом. Стрешнев поразился, как верно передал художник-самоучка Евсей внешность сидящего за столом человека.

Для начала штаб-ротмистр поднялся наверх и отыскал комнату, где остановился похититель таинственных записок.