Халва

– А если я попрошу?

– Я не хочу.

– А если я очень попрошу?

– Говорю же, не хочу.

Она закусила губу.

– Ты все время о ней думаешь. Тело твое здесь, мысли там. Как мне сделать, чтобы ты думал не о ней, а обо мне?

Ишан смутился, но ответил.

– Возьми ее лицо, ее тело, ее сердце, ее мысли…

– Даже отец не сможет этого… Но, может, мне попросить его, чтобы ты потерял память?

– Тогда я стану таким, как Шамсин.

Маташ отвернулась. Ишан готов был поклясться, что в глазах у девушки слезы.

– Есть хочешь?

– Хочу.

– Пошли.

Он опять уминал за троих. Маташ ела мало, смотрела на него.

– Почему ты так много ешь, больше, чем отец?

– Ты действительно ничего о нас не знаешь?

– Мало… Только то, что издалека, с высоты вижу.

Догадка озарила разум Ишана.

– Так ты… беркут?

– Отец иногда берет меня на прогулку. Но это редко бывает.

Ишан задумался, а потом рассказал ей о бедных и богатых, о чиновниках и судьях, о налогах. О том, как иногда единственной пищей бедняка является вода из арыка…

– Мой отец судья, – задумчиво сказала Маташ, когда он окончил.

 – Зачем ему должность, ведь у него все есть?

Сказать? – подумал Ишан. Но стоит ли настраивать дочь против отца.

– Он же сказал, чтобы не было скучно.

– Иногда я его не понимаю, – тихо сказала девушка. – Зачем ему Шамсин? Он такой злой. А маленький был милый.

– Шамсина принесли щенком?

– Да. Такой черный, пушистый комочек…

Она замолчала, на поляне появился смерч.

Третий день ничего особенного не принес.

Сакрам ушел с самого утра, не завтракая. Ишан, пока Маташ пекла лепешки, смастерил ей еще пару кукол. Потом они пошли гулять. Впрочем, гулять – одно название, дошли до края поляны, сели на траву. Ишан снова стал расспрашивать:

– Не обидишься, если спрошу?

– Спрашивай.

– Кто была твоя мать?

– Человек. Отец ее где-то украл. Я ее плохо помню, она умерла, когда мне было семь лет.

– Почему она умерла?

– Не знаю… Возможно, с тоски. Здесь очень тоскливо.

– И еще… Как думаешь, твоя мать любила отца?

– Нет, боялась.

– Тебе было семь лет…

– Раз говорю, значит, знаю…

Ишан не ответил. Маташ помолчала, потом продолжила:

– Она учила меня готовить. Я не хотела, а она говорила: «Учись, Маташ. Это самое большое счастье для женщины – приготовить много еды и смотреть, как мужчина ест». Я ее тогда не понимала…

Сакрам вернулся в дурном настроении. Ни слова не говоря, сел в шатре. Маташ так же молча подала ему плов.