Избранники

Старец

… Она всегда возбуждала его больше, чем другие, и поэтому он брал её жадно, сначала молча шаря горячими ладонями по бедрам, грудям, животу… потом начинал заговариваться, всё громче и громче, и наконец перед самым извержением срывался на рык:

– Катька! Меня одного люби, слышишь? Никто тебе больше не нужен, никто тебя привечать так не будет, слышишь? слышишь?? слышишь?!!

Катька визжала, кусалась, царапалась, металась под ним щедрым и жадным телом, пока он разрывал её и собирал заново, пока наконец оба не затихали бессильно… Тогда он отталкивал её от себя, говорил нарочито грубо:

– Ну, хватит с тебя пока, ступай-ка в келью и молись, молись, чтобы диавол душу твою не заполучил! А она у тебя, чую, такая же сладкая, как и тело твоё неуёмное!

Катька уходила, небрежно задрапировавшись бесовской простынёй, позволяющей легко выдерживать и жару, и холод, выставляя напоказ ягодицы, дразнящие своими переливами.

Он отворачивался, чувствуя, как перестает звенеть тело и накатывает оцепенение. Начинали кружить мысли: «От безделья все беды наши, от безделья и суеты никчёмной. Мы вот вроде в пещерах живем, как христиане первые к катакомбах, а – всё не то: и снеди с собой на года припасено, и вода свежайшая под боком, и не преследует вроде как нас никто… Ну – камень крошим, книги читаем, сами что-то записываем. С бабами опять же тешимся. И молимся, да… А кому, ведаем ли? Ох, вопрос, а все от того, что вера наша прохудилась, всё пустота космическая в душе расползается, а живое уходит. Но одно точно ведаю: не колпаку этому я молюсь! И не буду никогда, как бы он не искушал меня! А будет ещё, будет, знаю!»

И засыпал, надеясь, что не разбудят…

А вот разбудили.

Конечно, это был Аркашка: высокий, костистый, лицо лошадиное. Одет в рубище, которое сам и справил не пойми из чего. Ну, на то он и посвященный из близкого круга, чтобы наготу свою дерюгой прикрывать. Это Катьке вон можно себя нежить, тело сдобное в чистоте держать, чтобы синяки от его, старца, объятий заметнее были.

А какого… он про неё вспомнил-то?

– Ну, говори! – велел Аркашке, предчувствуя недоброе. – Катька?

Тот склонил голову.

– Ушла… Заспал я, отче. Прости.

Хотел ещё что-то добавить, но оплеуха сшибла с ног, из носа закапала киноварь.

– Ах ты, семя драконье!

Застонал глухо, хотел ещё в тоске взъяриться, но опомнился, помог Аркашке подняться, прижал голову к своей груди, не обращая внимание на красное, расползавшееся по льняному хитону.