Русалка. Часть II

Отчётливо помню, как вздыбилась моя шерсть и заныл старый перелом, полученный ещё котёнком, когда я неудачно соскользнул с подоконника на обледенелость под окном… Потом, утробно шипя и отчаянно тряся головой, я потянулся своей лапой к своему лицу и тут же остро переключился на резкую боль в щеке, переступил через что-то оглушающее фиолетово-чёрное и, наконец, обнаружил себя родимого, съёжившегося на диване, с рукой, прижатой к расцарапанному лицу, открытым ртом и воплем в барабанных перепонках. Напился я в тот вечер страшно, топя в алкоголе всполохи своего и чужого сознания.

Помню, что долго пытался отловить по квартире кота и поговорить с ним по душам, а тот отчаянно уходил от разговора, щедро оставляя следы своего несогласия на моих руках, а потом я налил ему в миску валерианы, чтобы и ему полегчало, но котяра только окончательно взбесился от этого запаха и сиганул с подоконника, невзирая на больную лапку… Ко мне он больше не вернулся. Я бы тоже так сделал… на его месте.

Человек привыкает ко всему.

Даже к тому, что он уже и человек вовсе. Смирившись, я начал думать трезво. Очевидно, я мог каким-то образом проникать в чужое сознание и становиться его частью, сохраняя при этом и своё «Я». Но как это работает? И насколько это безопасно для меня и для других? Стоит ли вообще дальше экспериментировать с этим? А если «это» опять произойдёт случайно – что тогда? Вспоминать чесотку в щенячьем возрасте?

В институт я загнездился совсем недавно, и обходились со мной соответственно.

То есть только делали вид, что замечают. Времена стояли смутные, и разрабатывать мои скрытые способности особых возможностей не было. Мне срочно нужен был ход конём. И я решился: приволок-таки с улицы домой симпатичную потасканную дворнягу, накормил до отвала и стал заглядывать ей в глаза. Дворняга блаженно мигала, силилась лизнуть мне руку, стучала хвостом и никак не хотела упереться в меня взглядом секунд так хотя бы на пять. В конце концов я на неё прикрикнул, и она непонимающе уставилась на меня своими влажными тоскующими глазами, и я уловил эту тоску, положил ей руку на голову, погладил и забормотал «…бедная ты бедная, что за жизнь у тебя такая собачья…», и вдруг в голове уже знакомо угнездилась боль, собачьи глаза сделались близко-близко, потом пропали и… Я был в ней. Я был ею. Мне было хорошо и тревожно одновременно. Я был сыт, но ждал пинка. Меня уже выкидывали за дверь, вот так же без причины наорав и проигнорировав детский рёв.