Абсурд без границ. Антология бизарро, вирда и абсурдистского хоррора

Задрожали пальцы, застучали зубы друг о друга, судороги побежали под кожей. Пирадметов заметался по тесной келье своей, бросался на дверь и на стены, заревел, как зверь, и рухнул на пол, корчась в конвульсиях. Внутри его ума приоткрылась такая бездна зла – даже не зла, а Сверх-Зла или За-Зла, – что ему стало плохо до невыносимости. Он ведь думал, что давно уж постиг зло до самого адского дна и приобщился к нижайшим глубинам сатанинским, но зло оказалось куда глубже и бездонней, чем ему представлялось. И эта суб-инфернальная бездна, вдруг разверзшаяся пред ним, повергла его в первобытный ужас.

У Пирадметова даже зажглось мгновенной искрой жгучее желание раскаяться во всём, во всех грехах – вдруг словно взвизгнуло что-то истерично внутри него, прыснуло, хлюпнуло, – но тотчас и затихло.

Потрясённый, лежал он на полу, и жгучее отвращение к самому себе ядовитой жижей вязко растекалось по венам его.

Что-то надорвалось в организме Пирадметова, и запустился процесс обратной перистальтики: каловые массы хлынули у колдуна изо рта.

А из анального отверстия меж тем потекли чистые горькие слёзы глубочайшей, едва ли не детской жалости к себе. И так лежал он, обессиленный, испражняясь сквозь судорожный кашель и всхлипывая о себе самом, как о покойнике.

Всем ведьмам и колдунам, которых атаковало и оккупировало новое божество, стало дурно и страшно, все пережили жуткое потрясение. А кое-кто и вовсе не смог того потрясения пережить.

Худой и гибкий Климент Огурцов, колдун-вампир, проползавший в комнаты своих жертв сквозь щели под дверьми, извивался и изгибался так отчаянно, пытаясь вывернуться из кошмара, что сумел каким-то образом всунуть голову в собственный анус, будто в спасительную нору, где можно переждать ужас в безопасности; но вытащить её обратно не смог; застряла голова, и несчастный задохнулся в безнадёжно закольцованном положении.

Самая юная ведьма, шестилетняя нимфоманка Кися Свалянская, от бешеного потрясения всей своей психосоматики, вывернулась наизнанку, и все нежные внутренние органы её вместе с сахарными косточками хрупкого скелета оказались снаружи.

Влажно блестели и подрагивали обнажившиеся органы, будто бредово-кошмарные украшения: вздымались лёгкие, сердечко трепетало, мучительно шевелились кишки, словно издыхающие змеи.

Кися была ещё жива, когда горные крысы вошли в её келью и принялись пожирать вывернутые наружу детские потроха.

Те крысы, надо заметить, не чета тривиальным крысам, да и крысами-то зовутся условно.