Пилигрим

Вполне реально и обыденно, не так-ли? Самая обыденная вещь. Но осуществиться этому было не дано.

– Я слышал голос души этого ребёнка?

– Нерождённые дети не имеют души, они просто живые существа. А плачет душа нашей Вареньки. Её жизнь закончилась, так решила она сама, и нам с матерью противопоставить этому решению было нечего.

– Но принявший абсурдность этого мира, становится свободным! Как реагировать на эту парадигму?

– Свобода определяется своим отношением к субъекту. И наше право выбирать этот субъект, а порою выбор изначально предопределён.

– Парфён Сергеевич, но как… она живёт с этим? Не похоже, что она ушла от жизни… У неё есть семья – вы, есть работа, которую она любит делать, есть пристрастия…

– Что мы знаем о жизни, Матвей?… Она появляется с нами, и исчезает с нами. Одновременно. И существует в виде неопределённого понятия. А что может стоить понятие? Оно равноценно любому другому, например, – небытие… любовь… «Никакой наблюдатель не может получить или сохранить информацию, достаточную для того, чтобы различить все состояния системы, в которой он находится.

» – эту мысль Брюера, впрочем, почёрпнутую у Гёделя, можно простенько выразить так: – «Мы не можем иметь представление о том, частью чего являемся.» И о жизни мы можем судить, только абстрагируясь от неё. Глядя со стороны.

– Я правильно вас понял, что только мёртвые могут правильно судить о жизни?

– Не судить, но дать определение. Только так.

Как и о смерти – живые.

– Это нонсенс. Как мы можем рассуждать о смерти, если она находится вне нашего жизненного опыта?

– Да, конечно. Как мужчина не может понять женщину, потерявшую ребёнка. Но здесь всё проще. Надо сначала получить этот опыт, а потом жить с ним. Как женщина, потерявшая ребёнка…

Он был очень болен, случился рецидив, сидение под дождём во дворе, на решётке садика не прошло даром, и он провалился в никуда…

– А вы что-же, в самом деле считаете, что книги пишутся потом и кровью? – доносился изредка до его слуха задиристый тенор Парфенона.

 – О-ШИ-БА-Е-ТЕСЬ, сударь! Я посмотрел-бы на ваш опус, писаный такими чернилами! Не думаю, что это будет труд, более эпический, чем «Сказка о попе и его работнике Балде»!

Ему что-то отвечал задумчивый голос Геры, поминались «Война и мир», «Мёртвые души», почему-то «Мастер и Маргарита» … потом всё снова уплывало в ничто, в бесконечность.