Семь грехов радуги

Чай по-самаритянски я, конечно, не пил, и все-таки… Не хватало еще пофиолетоветь обоим!

Предложил только:

– Может, мороженого?

Ей-богу, это было лучшее из того, что пришло мне в голову в тот момент.

Пока бегал к метро и там еще метался минут десять вверх и вниз по Настреженке, распугивая прохожих, в поисках еще открытого киоска с мороженым, старался ни о чем не думать. Как ни странно, мне это почти удалось.

– Вам какое? – радушно полюбопытствовала пожилая мороженщица. – Есть шоколадное. Есть еще с карамелью, с клубникой…

– А нет у вас чего-нибудь чисто белого? – спрашиваю запыхавшимся голосом.

 – Без цветовых добавок?

Бегу назад. Тяжелые брикеты пломбира холодят ладони и оттягивают карманы куртки. В памяти навечно зафиксирован давно неактуальный ценник «по 48 копеек».

Небо окончательно темнеет.

Преодолев половину моста, перехожу на шаг, останавливаюсь, оглядываюсь.

Маришки нигде нет.

Сердце неприятно подпрыгивает в груди, когда я не обнаруживаю ее в том месте, где мы расстались.

«Опоздал!» – проносится в голове отчаянная мысль.

Перевешиваюсь через перила. Черные после заката воды Москва-реки кажутся зловещими. Тупо наблюдаю, как капелька растаявшего пломбира медленно скатывается по запястью и обрывается, летит вниз к воде, мгновенно пропадая из поля зрения.

«А ведь, – думаю, – если бросить туда, допустим, камень, всплеска никто не услышит…»

– Але!

Оборачиваюсь на нетерпеливый оклик.

Слава Богу – она! Никуда не делась, просто отошла шагов на двадцать, притаилась за опорой моста от посторонних глаз, так что сразу и не разглядишь.

Ей теперь легко прятаться, невидимой на фоне фиолетового ночного неба.

– Чего так долго?

– Так получилось, – вяло повторяю любимую отмазку всех фаталистов.

Когда я сдираю обертку с первого брикета, рука почти не дрожит…

Однако, двадцать минут поедания пломбира не принесли видимого результата. Все это время я, обнимая, прижимал Маришку к чугунной ограде моста, широкой своей спиной закрывая, насколько возможно, от редких прохожих.

Приговаривал что-то невнятно-успокоительное: «И еще чуть-чуть, и еще капельку, вон пальцы уже побелели… Немножко…»

А Маришка сосредоточенно молчала, для верности прижав ладонь ко рту. Только один раз отвела в сторону мою руку с четвертой заботливо распечатанной порцией мороженого, сказала:

– Знаешь, пожалуй, иногда я действительно слишком много говорю. Тебе, наверное, нелегко со мной приходится.