Барселонская галерея

Только спросила:

– А на скрипке можно сыграть Сороковую симфонию Моцарта?

– Все можно сыграть на всем, – авторитетно заявил скрипичный педагог, – даже «Аве Мария» на барабане. Было бы желание.

В дальнейшем Таня много раз с улыбкой вспоминала эти слова…

Девочка добросовестно ходила в музыкальную школу и училась пиликать на своей «восьмушке» – крошечной скрипочке для начинающих скрипачей. И дома занималась сама, прилежно и без понуканий. Скрипку она не слишком любила, но, если уместно так выразиться, уважала и всегда относилась к ней очень бережно, точно та была одушевленным существом.

Шло время, девочка росла, «восьмушку» сменила «четвертушка», затем «половинка». А потом исполнилась Танина заветная мечта. Папа разыскал старого мастера, который все-таки сумел вернуть жизнь ее любимому пианино. Все остальные отказывались, а этот справился, хоть и потратил кучу времени и сил. Это стало для Танюшки настоящим праздником. Она сама выучилась играть на фортепиано, это было нетрудно после тех уроков, которые давали в музыкальной школе.

В папин день рождения она торжественно сыграла для гостей Сороковую симфонию Моцарта. А через несколько месяцев папа умер от сердечного приступа.

Девочка переживала из-за смерти отца, но продолжала жить – ходить в обычную и музыкальную школы, читать любимые книги, болтать по телефону с подружками. А вот Элеонору Виссарионовну точно подменили. Она не плакала даже на похоронах, но выглядела совершенно отсутствующей, потерянной, двигалась как автомат, ни на что не реагировала и часто даже не слышала, когда к ней обращались.

Дочь очень тревожилась за нее. Однажды вечером мама вдруг очнулась от своего странного состояния и слабым голосом попросила:

– Танюша, сыграй.

Таня хотела подойти к пианино, но передумала, достала со шкафа чехол, вынула инструмент и заиграла Грига. Почему-то именно он показался ей наиболее подходящим в этот момент. Мама слушала, а потом вдруг разрыдалась, впервые с того дня, как получила страшное известие. Девочка испугалась, прервала игру, кинулась было к ней, но Элеонора остановила ее:

– Нет-нет, пожалуйста, не останавливайся! Играй еще!

И Таня играла.

Играла Вивальди и Брамса, Чайковского и Балакирева, Бетховена и Массне, Глюка и Паганини – все, что умела. Играла до глубокой ночи, пока соседи по «хрущобе» не постучали в стену.

В тот вечер Таня полюбила скрипку.

В старших классах она уже не представляла себе никакой другой жизни, никакой другой профессии.