Имитатор. Книга первая. Увертюра

Современное искусство! Раньше искусство было – про красоту, оно возвышало, заставляло мечтать, грезить о несбыточном. А нынешние «шедевры» про что? Чем отвратительнее, тем, считается, гениальнее. Один такой творец, она читала, запечатал в банки собственные, простите, экскременты – и выставил на аукцион! И, что всего удивительнее, неплохо на этом заработал. Вот скажите, что должно быть в голове у человека, покупающего подобный «художественный продукт»? О чем этот покупатель, глядя на свое приобретение, будет мечтать?

Марионелла Селиверстовна вдруг почувствовала себя очень, очень старой.

Не зря ведь говорят: старость подступает, когда ты начинаешь удивляться платьям и прическам молодых. Перестаешь их понимать.

– Пора нам с тобой, Монморанси, на погост, а?

Пес жался к ноге, поскуливал – образчик современного искусства и его в восторг не приводил, даже, похоже, пугал.

Или это все-таки не инсталляция, а нечто, как бишь его, динамическое? Какой-нибудь социологический эксперимент? И все происходящее снимает висящая где-то поблизости камера?

Протянув руку, Марионелла коснулась пластмассово поблескивавшего плеча.

Только это была не пластмасса…

Холодная черная поверхность подавалась под пальцами – несильно, но как-то… гадко.

И запах… да… Вот что это за запах!

Господи!

Не кукла это, не манекен – тело.

Мертвое.

Женское.

Ну да, мужское – это было бы совсем глупо.

Девушка. Молодая. Нет, не негритянка – просто вся покрыта чем-то черным.

Отдернув руку, Марионелла Селиверстовна старательно вытерла пальцы о спинку скамьи.

Надо было уходить отсюда, бежать, звонить, кому-то сообщать – да? А она все стояла, разглядывая «инсталляцию».

И уж конечно, не подпрыгнула, как наступившая на кнопку балерина, не завопила, как увидевшая мышь оперная дива. Голос не для того дан, чтобы вопить.

Ей ли, в ее семьдесят пять, строить из себя нежную мимозу? Тем более, свидетелей вокруг нет, никто не оценит силу и глубину изображаемых эмоций, хоть предсмертную арию Джильды в полный голос исполни.

Вполне можно и не изображать, вполне можно быть только собой. Любопытной, но – равнодушной.

Конечно, она с самого начала обманывала себя. Проще было думать, что это мусорный мешок или дурацкая кукла. Но на самом-то деле она – знала. Еще до того как Монморанси завыл – знала.

И совершенно не из-за чего тут впадать в истерику или хотя бы изображать оную.

Ну, труп, и что? Она даже живых не боялась.

Хотя остерегалась, не без того.