Мир над пропастью

Но ничего, назову Алевтиной. У этого прощелыги московского, который ее соблазнил, папенька вроде какой-то большой ученый был. Имечко у него мудреное, иностранное, не то Адольф, не то Альберт, а, может, и Альфонсо… Не помню я уже.

Так и зажили. Прохиндей-то столичный, знамо дело, так и не объявился. Добрые люди советовали его найти и на алименты подать, да где ж его сыщешь… Надька не то что адреса – даже, кажись, фамилии его не знала. Виктор и Виктор. Она хоть и говорила, что любовь у них была, ухаживал красиво и все такое, да мы с мамкой не шибко ее слушали.

История-то стара как мир. А мать так и не оправилась. Сердчишко у нее барахлило… Померла через три месяца, как Алька родилась. А Надежда еще через год утонула. Тяжко с ней было – все по своему подлецу кручинилась, иначе как Витюшей не называла. И Альку «Викторовной» записала. В Москве-то этой и месяца не прогостила, а воспоминаний – точно годы там прожила. Как прорвет ее, помню, как начнет рассказывать, рассказывать… Да я особо-то ее не слушала. Думаю, сочиняла девка больше…

Как померла Надюшка, я тетрадку-то ейную к себе в сундук заперла, от греха подальше. А открытки, что она с Москвы привезла, книгами заставила. Алька нашла, и меня прям огорошила. В Москву, говорит, поеду, когда вырасту. И глаза безумные, как у Надежды были. Ты уж смотри за ней, Игорь! Нечего в Москве этой делать – одно горе от нее нашей семье.

После того разговора Игорю и правда стало казаться, что Але угрожает опасность. Иногда, разглядывая любимые открытки, она необыкновенно оживлялась и рассказывала ему про Красную площадь и Арбат так уверенно, словно бывала там тысячи раз.

Аля, Аля… Никогда не знаешь, где найдет нас судьба. Лучше бы мы все втроем уехали в Москву, на поиски твоего непутевого отца и дедушки-профессора с иностранным именем… Мы бы их, конечно, не нашли. Но вы с Настенкой были бы живы…

Когда он вышел из метро, уже стемнело. Долго не мог отыскать нужный троллейбус, потом еще дольше ехал по удивительно ярко освещенным улицам.

Боялся, что пропустит нужную остановку, и все время приставал с расспросами к пассажирам, пока миловидная пухленькая женщина лет сорока не успокоила его: «Да не волнуйтесь вы так, я вам покажу, где выходить!»

Видимо, это самое Гольяново было практически окраиной Москвы. Тут даже названия улиц были какие-то «дальние»: Хабаровская, Енисейская, Алтайская, Байкальская…

С помощью доброжелательной попутчицы он вышел на нужной остановке.