Порог

Если бы Анна-Мария утруждала себя приготовлением утонченных лакомств из этих созданий – так нет ведь. Она жадно поглощала их сырыми и живыми, заталкивая в рот часто вместе с землей и листьями, не думая, как это выглядит со стороны. Хорошо, что у нее хватало ума прятаться во время своих безумных пиршеств, потому что выглядело это отвратительно.

Наконец один раз после дождя она обнаружила на садовой дорожке небольшого лягушонка, который беспечно скакал по своим лягушачьим делам, не зная, какая страшная участь его ждет.

Стремительно ухватив прохладное земноводное нежной растопыренной пятерней, Анна-Мария отправила его в рот вместе с комочками грязи и с поистине адской алчностью сжала челюсти. В рот ей хлынули кровь и холодные внутренности. И – нет! – ей отнюдь не было противно. Мыча, словно умалишенная, пуская пузыри и слюни, она принялась жадно перемалывать зубами добычу. Той же участи подверглись еще несколько лягушат.

А прожорливый жилец, поселившийся у нее в животе, продолжал буйствовать.

Спустя некоторое время Анна-Мария, воровато оглядываясь, посетила курятник. Переполоха она не наделала, поскольку тщательно следила за хозяйством и порой наведывалась собственноручно подоить козу или покормить птицу, так что пернатые вели себя спокойно. Они не устроили галдежа даже тогда, когда их хозяйка взяла пушистое тельце недавно вылупившегося цыпленка, поднесла его ко рту, словно намереваясь нежно подуть на пух либо поцеловать, но вместо этого откусила ему голову.

Жажда к поглощению холодных и скользких амфибий сменилась алканием теплой крови и плоти.

Цыпленок в несколько минут был перемолот крепкими челюстями, пока что зубы Анны-Марии были в целости, только тонкие косточки похрустывали. Останки же – клювик, коготки, крошечный череп и шкурка с пушком – после колебаний были отброшены под ноги птичьему поголовью и затоптаны в опилки. Руки Анны-Марии тряслись, и вовсе не от стыда за содеянное – ей было по-настоящему страшно. Единственный, к кому она могла бы обратиться за помощью, был все тот же отец Игнатий, а кому, как не своему духовнику на исповеди, можно было рассказать о подобных чудовищных делах своих. Но она просто не могла заставить себя выдавить ни слова. Она знала, что немедленно умрет, вымолвив хоть слово о том, что с ней происходит, либо ее муж, случайно узнав хоть что-то из того, что она так тщательно скрывала, откажется от нее, что было бы для нее равносильно смерти. Наконец ее просто могли сжечь на костре.