Тот, кто стоит за плечом

– Ну да, наверное, так… А чего делать-то? Знаешь, я вот даже не представляю, как в понедельник в школу приду, как в глаза ему посмотрю…

– А тут и представлять нечего. Веди себя так, будто ничего не случилось. И даже более того – будто ты к нему совершенно равнодушна.

– А… А это его не отпугнет?

– Да наоборот! Еще сильнее к тебе привяжет. Как моя сестра говорит, это лучшая политика. Называется «пойди сюда – пошел отсюда». Действует на убой. Поняла?

– Угу, – проговорила Лиля после паузы.

4

Выходные пролетели, словно миг, и вот уже противный писк мобильного побуждал покинуть постель и идти на ненавистную работу.

И проблема была вовсе не в том, чтобы заставить себя встать еще до рассвета – Марату не привыкать к дисциплине, – нет, проблема в другом. Вспомнив об этом, Марат заскрипел зубами.

– Я еще отомщу! – поклялся он себе, как клялся этот год едва ли не каждое утро.

Эта клятва и еще свернувшаяся в груди тугой пружиной злость придавали ему силы.

Марат отшвырнул одеяло, одним прыжком вскочил с кровати и принялся за свои утренние упражнения.

Наклоны, отжимания, гантели… Он не давал себе спуска, и не зря – большое зеркало отражало крепкого мужчину с накачанным «кубиками» прессом, мускулистыми руками и ногами, еще молодого – под тридцать, – с красивым лицом, главным украшением которого были чуть раскосые тигриные глаза, с подстриженными коротким ежиком темными волосами.

Выполнив свою программу-минимум, Марат принял душ, выпил дежурную чашку кофе, глядя в темное еще окно, натянул ненавистную форму и отправился на пост.

Две тысячи четырнадцатая школа, в которой он нес нелегкую службу охранника, являлась его персональной тюрьмой или, если выразиться точнее, трудовым лагерем. Еще совсем недавно он занимал вполне хорошее и, казалось, стабильное положение. Еще совсем недавно он не только распоряжался собой сам, но и имел зависимых, старательно заглядывающих в глаза подчиненных. Такое положение Марату чрезвычайно нравилось, и он чувствовал себя кем-то наподобие азиатского царька, самовластного в пределах своих владений.

Деньги, бабы, дурь… все было у его ног – только изволь нагнуться, чтобы поднять. И вот в один день все изменилось.

«Ты будешь жить, сучонок, – будто наяву, слышал он бесстрастный, а оттого еще более страшный голос Шефа. – Но еще пожалеешь о том, что облажался. Придется очень потрудиться, чтобы загладить свою вину».

И Марат заглаживал.