Три ступени вверх

Врача ему, видите ли! Надо было, конечно, в туалет его сводить, но – перебьется, в памперсе посидит, все равно мыть вечером… Паразит! Если бы взгляды могли убивать…

Вздохнув, она осторожно, как будто сомневаясь в чем-то, закрыла дверь, повернула ключ и медленно-медленно пошла вниз.

* * *

Ритуальщики подвезли их к самому дому, и Мие на мгновение почудилось, что они вернулись с кладбища куда-то не туда. Что это какой-то чужой дом, ошиблись ритуальщики, заблудились, с кем не случается.

Но дом, конечно, был их. У подъезда еще валялись кое-где пожухлые лепестки ирисов, крупных синих ромашек, желтых тюльпанов и даже роз – цветов натащили много, половину могилы засыпали. Баба Сима из второго подъезда – шустрая, подвижная, хотя была лет на тридцать старше мамы! – подсказала, что стебли надо переломать, иначе все цветы соберут и отправят опять на продажу, а им положено до сорокового дня на могиле лежать, иначе не по-людски и не по-божески. Мие было все равно (зачем маме теперь эти веники?), но она послушалась.

Баба Сима поглядела на нее пристально, и, похоже, увиденное ей не понравилось: она отодвинула Мию в сторону и быстро-быстро все сделала сама, разложив «обработанные» цветочные вороха попышнее, потом расправила черные ленты и удовлетворенно кивнула. А всю обратную дорогу подсовывала Мие бутылку с водой. Должно быть, решила, что «девчонка вот-вот сомлеет». И до подъезда довела чуть не под руку:

– Сама-то поднимешься? Или Витька кликнуть? Убежал уже? Эх, мужики…

– А разве вы… – растерялась Мия.

 – Еще же… – Ей почему-то трудно было выговорить слово «поминки».

– Домой на минуточку заскочу, – деловито объяснила баба Сима. – Кутья у меня там. Нельзя без кутьи. Прихвачу и сразу к вам. Ну… ступай… – Она длинно, тяжко вздохнула.

Витек обогнал ее не намного, но в квартиру вошел первый – вальяжно, по-хозяйски.

И тут же позвал сдавленным каким-то голосом:

– Мий… тут…

Преодолев последние ступеньки, она заглянула через братнино плечо.

Отчим завалился на спинку кухонного диванчика наискось, голова свесилась, на щеке блестела тягучая густая слюна, из-под полуприкрытых век желтели белки глаз.

На груди его, прижавшись к клетчатой рубахе, лежал распластанный, как шкурка, соседский Мурзик – сейчас он выглядел черной амебообразной кляксой с растопыренными, тоже черными ложноножками – лапами.