Путь к Великому

Так чье же сознание ограничено – мое или их? И не сделал ли я первый шаг к освобождению, задав себе однажды каверзный вопрос: зачем я здесь?

Никогда, ни одну секунду своей жизни я не считал себя атеистом в полном смысле этого слова. Скорее меня мучил агностицизм, зародившийся в бурную пору моей одинокой юности, в тот период, когда я впервые спросил себя об этом. Одиночество мое было относительным, т.к. толпа друзей, окружающих меня каждую минуту моей жизни, не давала почувствовать себя ненужным.

Но иногда все-таки лучше быть свободным, нежели нужным. Ибо нужен ты всегда кому-то, тратишь драгоценное время на кого-то, решаешь чьи-то проблемы… И подчас даже некогда остановиться и подумать о себе; нет, не об удовлетворении физиологических потребностей – они сами заботятся о себе, не давая забыть о них. Все-таки физиология – это мощный двигатель, вряд ли разуму и душе под силу тягаться с ней. Друзья лишают тебя самого важного – самого себя. Есть среди них и излишне заботливые и понимающие, которые всегда желают прийти на помощь, выслушать – даже тогда, когда мне не нужна ничья поддержка. Все эти человеческие качества мне казались и кажутся всего лишь навязыванием, желанием быть нужным, а не свободным. В юности я сам был подобен этим людям: я мало говорил, но много делал, был спокоен и неумолим, соглашался выслушать и поделиться сам, если находился тот, кто был готов безвозмездно внимать моим речам и даже дать совет, в котором – как я оцениваю эту ситуацию сейчас – я никогда не нуждался. Я терпеливо слушал, шутил, обменивался мыслями с друзьями – наверное, я был им необходим, а мне казалось, они необходимы мне. Это была иллюзия. Единственным моим другом в то время было одиночество. Правда, понял я это не сразу: когда ничего серьезное в жизни не тревожит, когда гормоны важнее душевной боли, когда ты готов бесконечно подстраиваться под окружающий мир и вычеркивать из будней тех, кто кажется тебе странным – разве хочется оставаться один на один с безмыслием и пустотой?

Мне уже тогда хотелось познавать, но природная леность убивала всяческие желания.

Одно дело – познание антропологической структуры бытия, его технологичности и эргономичности, совсем другое – пытаться понять самого себя. Ведь внутренний мир-лабиринт куда страшнее внешнего океана, пусть даже в последнем и плавают акулы. Поэтому вопрос о смысле бытия всегда заглушался повседневными делами.