Мандрапапупа. Криптоапокриф северо-украинской традиции Непонятного

Болезнь называлась тоской. Все симптомы были налицо: бардак, прокуренная квартира и кучка таких же бардошных подруг, сочащихся душевным никотином. Они сутками торчали на кабзденковой кухне, куря, распивая кофеи и обсуждая знакомых, к которым, как им казалось, судьба была неоправданно благосклонна и щедра.

За долгие годы супружеской жизни измученный Кабзденко привык к постоянному присутствию мегер, как к неизбежному злу, и почти смирился. Что его действительно возмущало, так это то, с какой скоростью ядовитые стервозы уничтожали дефицитный бразильский кофе «Pele», который Кабзденко воровал у доверчивых путейцев, рискуя свободой и репутацией.

– Ты пойми, Валик, – разглагольствовал пьяный Кабзденко, вечерами сбегавший от прокуривших его законную двушку лахудр на кухню к Долбочубу. – Своим поведением они обнаруживают, что их социальный статус выше, чем мой личный статус!

– Ты давай пей, статус! – изрекал Долбочуб и одним махом зашвыривал содержимое гранёного стакана в бездонные недра своего ненасытного чрева.

– С бабой только так! – долбочубский кулачище грохал по столу и вся кухонная утварь вместе с Кабзденко и табуретом, на котором тот сидел, подскакивала, на пару секунд зависая в воздухе.

Похожая на больную Дюймовочку жена Долбочуба, весь вечер дрожавшая в туалете, пугалась ещё больше и закрывалась на шпингалет.

– О-о, други маи, я вас да глубины маей изстерзанной души панимаю! – подавал голос окосевший учитель Вялокукушкин. – Майя тьошча – ишчадие ада, мидуза Гандона… пардон… Гардона.

Кагда ана среди ночи заводит сваэго Шаляпена, я горька сажалейу а том, што я не Перд… не Персей…

Жена Долбочуба прятала свою несчастную головушку в таз с грязным бельём и принималась безмолвно выть в режиме ультразвука.

Квартиру №47 занимал отставной генерал Салтыков – последний потомок древней военной династии, прославившейся ратными подвигами во славу государства Российского, а позже и Советского.

Под давлением властной бабушки его назвали Енохом.

Ах, если бы бедная женщина только знала, в сколь эзотерические дали заведёт внука это имя! Тогда бы она не противилась желанию родителей дать сыну имя Георгий – в честь деда-народовольца. Однако бабушка не могла поступить иначе. Она была связана клятвой, которую с неё взяла перед смертью последняя живая ученица Сведенборга – немецкая старуха Петушайзе.

– Клянись ему! Клянись! – сипела духовная дщерь великого шведа, биясь в агонии на смертном одре.