Хлебать – не расхлебать

Но после того как тюремщик увёл свидетеля, Габриэл спросил ещё раз:

– Ну так что, признаёшься в колдовстве и сговоре с дьяволом? Мы тебя всё равно сожжём, но лучше признайся и покайся, тогда ты сбережёшь свою душу. Что скажешь?

Немного подумав, я ничего не ответил, рассудив, что объявить себя колдуном я всегда успею. Инквизитор же принял моё молчание за отказ и, грозно сдвинув брови, заявил:

– Что ж, ты горько пожалеешь о своём упрямстве. На дыбу его!

Тут же экзекуторы открыли дверь моей клетки и потащили меня к верёвке.

Но в памяти ещё свежи были мучения несчастной женщины, и мне нисколько не хотелось испытывать на себе то же самое, ведь от этого результат не изменится. А когда мои руки заломили за спиной и начали привязывать к ним верёвку, я закричал:

– Не надо! Я сознаюсь в колдовстве, сознаюсь!

– Вот и правильно, – оскалился Габриэл. – Увести его, сегодня ещё много кого нужно допросить.

Один из экзекуторов выглянул в коридор и позвал тюремщика. Тот привёл остальных, и вскоре меня опять окружили четыре человека.

– А что теперь со мной будет?! – спросил я возле самой двери.

– Я разве не сказал? – удивился инквизитор. – Завтра тебя сожгут на костре.

Затем меня вывели из комнаты, мы прошли вперёд, поднялись по лестнице на второй этаж, и я вновь оказался в небольшой одиночной камере. У меня было такое чувство, что голова моя заполнилась ватой, поскольку никакие умные идеи о спасении туда приходить не желали. Я думал только о том, что сегодня мой последний день, а завтра меня уже не станет.

С такими невесёлыми мыслями я просидел весь остаток дня и опомнился лишь с наступлением ночи. Камера погрузилась во тьму, поскольку луна ещё не успела доползти по небу до моего окна, и я решил попробовать уснуть, рассудив, что незачем терзать себя понапрасну. Лучше уж напоследок хорошенько выспаться, тем более мой организм после дневных испытаний нервной системы сильно ослаб, так что его не нужно было уговаривать.

Но стоило мне только задремать, как откуда-то издалека до меня донёсся шум.

Я открыл глаза и прислушался, но в тёмную камеру не долетало больше никаких посторонних звуков. Вполне возможно, что и тот шум, похожий на звук падающего мешка с песком, мне просто причудился. И я хотел уже снова закрыть глаза, как внезапно на улице прямо под моим окном прозвучал отчётливый голос:

– Сэйлак, ты здесь?

Сердце моё затрепетало от радости, ведь я узнал бы этот голос среди тысячи других.