Убить дракона

Нежно розовый оттенок. Я не знаю, как называется этот цветок. Может быть и лотос, но лотоса я ни наяву, ни на картинке, никогда не видел, и поэтому сравнить не с чем. Цветок похож на кувшинку, потому что снизу его окаймляли два зеленых круглых листка, которые в свою очередь плавали на темной поверхности неизвестной жидкости с невероятно прекрасным ароматом. Жидкость была налита в золотую чеканную чашу, которую держал в своей руке бронзовый памятник. Памятник был очень похож на человека. На его загорелом теле были прорисованы все мышцы до единой.

Каждое волокно. Тело его казалось совершенным, атлетичным, и на нем не было ни единой лишней жиринки. Лицо выглядело мужественным и таким же совершенным, как и лицо ребенка. Но это лицо было лицом воина. Неизвестный скульптор так точно перенес черты мужественности на это бронзовое лицо, что я стоял как зачарованный. В этом волшебном месте все казалось исполненным совершенства. И вдруг у памятника блеснули глаза. У меня на голове шевельнулись волосы. Этот памятник не был памятником. Это живой человек! Но человек, совершенства необычайного. И это совершенный человек держал в своей руке золотую чеканную чашу, в которой плавал цветок, на котором сидел ребенок, держащий на кончиках своих пальцев весь мир.

И тут земля вздрогнула. Я не знаю почему она вздрогнула. Может, где-то взорвали ядерный заряд, или еще что, но земля вздрогнула, и я испугался, что сейчас ребенок уронит тот сияющий шарик и всему придет конец.

Но тот совершенный человек, которого я поначалу принял за памятник, каким-то необычайным усилием воли, и своей собственной тренированности, погасил эту земную дрожь в своем совершенном теле. На поверхности ароматной жидкости, налитой в чашу, не появилось даже легкой ряби. И я понял необычайную важность роли этого человека в поддержании мира. Если он не сумеет погасить дрожь, исходящую от земли и качнет чашу, то ребенок уронит сияющий мир, и все разрушится. И появился голос, пояснивший, что этот человек – йог, достигший безупречности. Поэтому ему позволено держать чашу. В душе возникло благоговение перед этим человеком – памятником – йогом, и камера отодвинулась еще дальше. Все это пространство было залито молочно-белым, равномерным светом. Поначалу я подумал, что свет исходит из того шара, парящего над кончиками пальцев ребенка, но он исходил отовсюду, и камера отодвинулась еще немного назад и появилась пелена.