На обломках рая. Городская робинзонада

Сколько раз приходилось слышать, что, на сколько метров упадешь в воздушную яму, на столько же метров поднимешься вверх. Следующая попытка взлета была более удачная.

В течение дня я сделал восемь вылетов и не обнаружил даже признаков жизни в городе, но кое-где в пригородной зоне видел несколько коров и каких-то других животных, возможно, собак.

Мясо на шашлыки есть. Какие шашлыки, дарагой? Ты когда-нибудь убивал и разделывал животное? То-то же. Убить животное можешь и оружием, но для того, чтобы приготовить мясное блюдо, нужно животное освободить от шкуры, внутренностей, разделать на порционные куски и подготовить их к длительному хранению.

Раньше за тебя эту работу делали мясокомбинаты и крестьяне, а сейчас тебе это придется делать самому, погружая острый нож в некогда живую плоть, руками перебирая сердце, почки, печень животного, для того, чтобы одна погубленная жизнь давала жизнь другой жизни.

Более сильный хищник убивает более слабого. Но ведь домашние животные, предоставленные сами себе, будут дичать прямо на глазах, превращаясь из добродушных буренок в свирепых коров с перегоревшим молоком и твоих потенциальных врагов.

Какое-то горькое отчаяние охватило меня. Зачем мне все это нужно? Для чего я должен существовать один? Такая жизнь не имеет совершенно никакого смысла.

Я сел в машину и поехал к себе домой.

Зашел в квартиру. Все равно жилой дух сохранялся в квартире. Меня встретил звереющий от голода кот. Я кое-как оторвал его от ноги и повел на кухню. Тебе, персюк, повезло, что вернулся хозяин, а как другим собакам и кошкам, находящимся в запертых квартирах?

Я помню домашних собачек и кошечек, которых с воплями горечи и отчаяния выпускали на вертолетной площадке в Закавказье.

От гостеприимства закавказских братьев приходилось эвакуировать семьи, домашним питомцам места в маленьком вертолете не оказалось. Дети плакали навзрыд, для них это была самая большая травма, плакали женщины, сжимали кулаки офицеры, а маленькие беззащитные животные жались к остающимся людям, понимая, что без человеческой помощи им не выжить. Они слишком привыкли полагаться на человека, чтобы заниматься добычей еды.

Мы их потом видели на помойках, грязных, облезших, покалеченных камнями аборигенов, к которым они не подходили, видели их жалобные глаза, готовые сорваться к тебе по малейшему приглашающему жесту. Для них ты был свой, защитник, кормилец, любимый хозяин.

Вода еще была в кувшине, но в водопроводе воды уже не было.