Никто, кроме нас!

В одном ящике нашли записку, безграмотно написанную по-русски печатными буквами – учащиеся какого-то медресе писали, что восхищаются нашим беспримерным героизмом, молят Аллаха покарать агрессоров и посылают нам продукты, купленные на собранные деньги. Девчонки начали хлюпать, а Леньке почему-то было смешно…

…В подвалах все было как весь последний месяц. Большинство раскладывалось спать. В дальнем углу шло родительское собрание. Любовь Тимофеевна на него не пошла и проверяла тетрадки своих младшеклассников.

Лизка, собрав вокруг себя мелких, читала им про домовенка Кузьку. Еще две девчонки, сидя на открытых ящиках, вяло спорили, сколько банок открывать на завтрак. За арочным проходом, завешенным шторами, стонали и матерились, металлически позвякивало – шли операции…

Ввалился Сержант. Лихач не ожидал, что он вернется сегодня – наверное, дед с бабкой в очередной раз отказались покинуть свой дом и снова расплевались с внуком. Но куда удивительней было, что Сержант волок за руку Генку Ропшина.

Да еще в каком виде – грязного, волосы дыбом, одежда чем-то перемазана и порвана. Лихач просто офигел – ему казалось, что уж Ропшины-то точно давно на каких-нибудь Багамах или Канарах! Вспомнилось, как Колька хвастался загранпаспортом…

… – Посмотрите на это чудо! – объявил Сержант (все посмотрели; Генка тоже смотрел. Но не на окружающих, а куда-то мимо).

– Иду через парк, а он там сидит под кустами… Думал – позавчера попал под бомбежку, крышу сорвало, вот и прячется.

Взял его за руку, поволок домой, а у них там полторы стены, да и те дымятся. Ну, я его сюда… Оксидик, цветочек мой аленький, посмотри, что у него с руками.

– Трепло, – сказала Оксана, дернула плечом и пошла за своей сумкой.

Лихач проводил ее взглядом и пихнул локтем плюхнувшегося рядом Сержанта:

– Не заедайся к ней, понял? В морду дам.

– Дашь, – тихо ответил Сержант. – Потом. Ты давай, не сиди… Сейчас десантура сказала – идут, гады. Минут через десять будут…

… – Ты где себе так руки изуродовал? Ты же их сжег начисто! – Оксана бинтовала ладони безропотно сидящего Генки.

 – Ты чего молчишь, дубина?!

– Он по привычке пирожки прямо из духовки таскал, – сказал кто-то, и вокруг заржали.

Генка посмотрел немного осмысленней, улыбнулся странной улыбкой и неожиданно тонким, но очень ясным голосом сказал:

– Не… Там мама горела и кричала. В доме. Я хотел ее откопать и не смог…

Стало очень тихо.