Не остаться одному

Ночь катилась к утру.

И к моему костру

Придвинулась стылая жуть.

Лежал за сугробом сугроб.

Снег сверкал серебром.

И с четырех сторон

Тянулись тысячи троп.

Тропы ведут домой…

Но так мой ложится след,

Что в переплетах лет

Стала тропа тюрьмой.

Если дом опустел —

Домом моим станешь ты.

Жизнь – о тебе мечты,

Ты – это жизни цель.

Круг очерчен огнем.

Выйдя из темноты,

Тихо садишься ты

Рядом со мною – в нем.

Прости, дорогая, я

К тебе долго шел и устал…

Меня снова метила сталь

И новые гибли друзья…

Не ведома жалость путям.

Казалось – ну вот и ты!

Но отступали мечты

За горизонты – там…

Третий кончился год.

Мне до тебя – два шага.

Но вот – под снегом тропа,

И память подернул лед…

Я говорил с тобой,

Девочка, сотни дней.

Я становился сильней

Общей с твоей судьбой.

Общая наша кровь.

В этой крови – весна.

И – на двоих одна —

Наша с тобой любовь…

О. Верещагин

…В эту ночь я просыпался дважды.

Оба раза – от холода, во второй раз было градусов сорок мороза, не меньше, и я пододвигал бревна в костре по мере прогорания, а потом вновь забирался в спальник (со стороны экрана все равно было холодновато, но не настолько, чтобы от этого просыпаться). Во второй раз, прежде чем заснуть, я слышал отдаленный прерывистый рев и довольно долго лежал, высвободив правую руку с револьвером.

В третий раз – окончательно – я проснулся уже, когда небо стало белесым, а в воздухе рассеялся призрачный утренний полусвет.

Костер догорал, но давал еще достаточно тепла.

Не вылезая из мешка, я перекатился на бок. Вставать не хотелось, и я лежал, раздумывая, смогу ли до темноты добраться к тому месту, где видел дым, пока именно мысль о том, что темнеет сейчас – не успеешь подняться, не заставила зашевелиться активней.

Продукты у меня начинали подходить к концу. Оставался только «НЗ» из сушеного мяса и копченой рыбы (и то и другое – коричневого цвета, совершенно одинаковой – полосками – формы и абсолютно неугрызаемое, но практически вечное в хранении), который я тащил аж с Карпат.

– Надеюсь, – сказал я, завязывая ремни унтов, – что свежее мясо мне уже не пригодится и к вечеру я буду у людей…

Мороз держался. К одиннадцати я вышел на берег Псковского озера и удивленно остановился.

Это было не озеро. В обе стороны насколько хватало глаз, а также – прямо передо мной тянулось заснеженное поле.