Гады

Беляков засобирался.

***

Пресс-служба регионального правительства, кроме приемной и кабинета Феликса, занимала в «Белом доме» еще два помещения – оборудованный на лестничной клетке между вторым и третьим этажами аппендикс-«стекляшку» и бывший буфет, спрятанный на третьем этаже. В них помещались 28 посадочных мест для сотрудников, а если быть совсем точным – для сотрудниц. Дамы и девушки всех возрастов, калибров, мастей и степеней привлекательности составляли тот самый неповторимый букет отношений, которым отличается всякий уважающий себя террариум единомышленников.

Еще одним мужчиной в коллективе, кроме Роттенмайера, был угрюмого вида юрист. Смутить его не мог даже выворачивающий душу смех руководителя.

Беляков вспомнил, что у Феликса никогда не складывались отношения с мужиками. Было странно видеть, как в гогочущей мужской компании с ее солеными шутками, он смущается и краснеет, не зная, что сказать и куда деть руки. В прошлые годы это можно было списать на юношескую застенчивость (Рот был моложе всех и не раз был посылаем за пивом), однако теперь всё говорило о том, что это диагноз.

И в «стекляшке», и в «буфете», и у себя в кабинете в окружении дам Рот преображался, начинал громко говорить глупости, которые считал шутками и сам же им смеялся под снисходительные и льстивые взгляды своих материально зависимых от него обожательниц.

Незаметно проскользнуть на оперативку к Феликсу, чтобы тихо как мышка посидеть в уголке и послушать, не получилось.

Изголодавшаяся по свежим мужским лицам женская часть коллектива мгновенно повернула головки в сторону Белякова, и только гортанный окрик искушенного в дрессуре Роттенмайера заставил их вернуться к работе.

– Что у нас с мониторингом прессы? – строго спросил Феликс. – Кто хочет отвечать?

Никто не хотел. Простой вопрос прозвучал таким тоном, что все невольно напряглись. Происходящее напоминало урок в начальной школе. Забытые детские ощущения – смесь страха и желания понравиться злому учителю – нахлынули на Белякова, удивив и позабавив.

В конце концов, после тягучих пауз и небольших пререканий, жребий пал на дородную даму бальзаковского возраста в золотых очках, с огромной грудью и со смешными кудряшками, закрывавшими лоб.

– Ирина Геннадьевна, начинай!

Она начала, вздыхая и глотая слова. Феликс слушал, напряженно вглядываясь в лица присутствующих.

За спиной у Белякова кто-то передал кому-то записку.