Закон подлецов

И где бы ни приходилось работать следователю Ганибаловой, никто ее за глаза не иначе, как Канибалова, не называл. Но, скорее всего, никакого чуда вовсе и не произошло. Просто кличка эта, ассоциированная с каннибализмом, напрашивалась сама собой. Ибо вся жизнь и деятельность Полины Андреевны превращена была ею в осознанное, истовое и даже вдохновенное стремление беспрестанно унижать людей, корежить их судьбы, растаптывать морально и психологически. И чем жестче обращалась она с подследственными, тем, как ей казалось, обаятельнее она им улыбалась на допросах.

Впрочем, она ошибалась. Ее фальшивая презрительная улыбка никого обмануть не могла и мало от кого могла замаскировать истинную сущность следователя Ганибаловой.

Внешне Полина Андреевна выглядела совершенно здоровым человеком – у нее не дрожали руки, она не билась в конвульсиях, не срывалась в неудержимые истерики, падая с пеной у рта на пол. Нет-нет, ничего подобного не было и в помине. Но опытный психиатр вне всяких сомнений обнаружил бы у Ганибаловой весьма редкий синдром Аспергера.

Выражаясь языком сугубо медицинским, синдром Аспергера – это один из мало распространенных синдромов аутизма, который приводит к полному отсутствию присущей любому нормальному человеку ЭМПАТИИ – то есть чувству сопереживания. Именно чувства сопереживания людям де-факто аутист с редким синдромом человеконенавистничества, а де-юре старший следователь Полина Андреевна Ганибалова была лишена начисто.

Никому не ведомо, какая встреча и за каким поворотом ждет нас через десятилетие, через год, а может, в следующее мгновение. Так и Саше Лисиной не дано было знать, и в те первые дни своего несчастья не могла она понимать, что на горестном изгибе судьбы уготована ей встреча не просто с тупым и равнодушным исполнителем воли начальства, а исчадием зла, сознательно посвятившим себя подлости и сделавшим горе, причиненное людям, не только смыслом собственной жизни, но и наслаждением.

Глава третья

«А я еду в «воронке», жизнь моя зашла в пике.

И не то, что сам я еду и неясен мой маршрут,

И не знаю, что за люди, и куда меня везут», – гнусаво выводил чей-то голос за металлической перегородкой.

– Заткнись, – беззлобно приказал конвоир, но голос продолжал гнусавить:

«А «воронок» – такой автобус, а что лето, что зима,

А в нем главное не двигатель, не двигатель, а главное – тюрьма».