В следующей жизни

Помните, мы маньяка и душегуба одного защищали?

– И что же в этом смешного? Позвольте спросить?

– Да неужели не помните? Мы строили защиту на том, что душегуб то наш, когда душегубом еще не был, а был отличником и пионером, бабушку по доброте душевной через дорогу перевел, а она возьми, да и садани его клюкой по голове ни с того, ни с сего. Чокнутая была старушенция. А у пионера нашего сотрясение головного мозга и психическая травма на всю жизнь. Вы тогда сумели доказать, что он девушек в юном возрасте душил, чтобы они через много лет такими вот зловредными старушками не стали.

Он их спасал.

Иван Петрович довольно улыбнулся.

– Да, хорошее было дело. В высшей степени любопытное. Чего не скажешь о вашем случае. – Он обратился к Алеше. – Вроде, и не убивал никого, а дрянь, человечишка был.

– Это еще почему? – возмутился Алеша.

– Мелковато жили. Серенько. Ни злодейств, ни геройств не совершали. Так все… Средней тяжести эгоизм, зависть да легкомыслие. А это даже не запоминается.

– Ну, знаете! – Алеша даже вскочил.

 – Нормальную я жизнь прожил! Не хуже и не лучше других.

– То-то и оно, что прожили вы жизнь самую обыкновенную, заурядную.

– Ой, ли? – вмешался Семен Аркадьевич. – Этот красавчик, когда еще в детском саду на горшке сидел, начал женские сердца то разбивать. Вот Олюшке с соседнего горшка он сильно нравился, а ему Ленушка нравилась. Он ее с таким упоением желтым пластмассовым кубиком по белобрысой головушке дубасил. А потом он Ленушку бросил, начал Людушку поколачивать игрушечной машинкой, отобранной у Серенюжки.

А девки-то страдали. Сколько их таких страдалиц по земле-то сейчас ходит. Помнишь ли всех-то?

Алеша отрицательно покачал головой и улыбнулся: очень уж все эти Олюшки и Людушки смешно звучали в исполнении толстяка. Голос его был создан для того, чтобы приказы отдавать, а не повествовать о Ленушках. Странный подбор лексики у этого человека. И чувство юмора весьма своеобразное. Алеше он почему-то нравился, хоть и говорил про него не слишком-то приятные вещи.

И напоминал скорее обвинителя, чем защитника.

– А мы вот все помним. – Вкрадчиво произнес Иван Петрович, – у нас все-все записано. – В тоже мгновение в гостиной появилось множество картонных коробок, таких, как если бы в них были женские сапоги с высокими голенищами. – Посчитайте, сколько здесь коробочек, Алексей Сергеевич.

Алеша послушно принялся считать, беззвучно шевеля шубами и тыкая в коробки пальцами.

– Двадцать восемь,– сказал он, когда закончил.