Злое Лето

Пока они застывали, нужно было копать ямки для новых леденцов, выглаживать их для гладкости мокрым пальцем, а пока застывала новая партия, бежать с еще теплыми леденцами к морю, ополаскивать их от земли в прозрачной водичке и потом осторожно раскладывать на листьях лопуха в холодной тени под стеной. Главное, не перепутать особые леденцы с обычными. Обычными вечером Хозяйка даже наградила, медовым и рябиновым, еще теплыми.

Там же под стеной он и уснул, когда солнце село и с моря пополз туман: просто лег в жухлую траву и провалился в черную усталость.

Стылую землю сквозь траву и как болит избегавшееся за день, мерзнущее тело, он ощущал даже сквозь сон. Снились пауки. И тот, который на шее сзади, жуткий, и все те, что видел за долгий-долгий день.

Какое странное снится тело… Слишком много рук. Или ног. И они сами двигаются – волокут вперед, где тусклый свет. Он тоже теперь паук? Ну да, а чего хотел, если Хозяйка превратила его в своего лакея? И то волшебство, что живой – а то бы выжрала еще по пути до усохшего младенца, как ту толстую девку… Сверху давил низкий потолок, будто пауки уже утащили его под землю.

Перед глазами мелькнула рука, опершаяся о шелковую стенку норы. Его собственная, мальчишечья, в синяках и свежем шраме от… От чего? Ой, еще рука – чужая, старушечья… Нет, не чужая, в знакомых синих венах – Хозяйкина… И еще одна… И нога… До колена сверху – нога, а дальше серебристыми стежками к ней пришита маленькая рука… В веснушках. Эта рука помимо воли вцепилась в паутину, напрягая мускулы, подтянула тело. На смену появилась Хозяйкина рука, внутри которой копошились пауки, вцепилась, потянула вперед… Голодные пауки переместились в нем самом, внутри, как в мешке, как в сброшенной старушечьей шкуре, и шагнула, как подпорку переставили, нога…

Впереди открылось темное, мерцающее снизу, низкое с черным земляным потолком пространство, где двигались сшитые из старых, морщинистых Хозяйкиных шкур многорукие, многоногие широкие тела. Под ними росла, шевелилась грибница. Неуклюжие чучела что-то переворачивали в ее слоях, рыхля, поливая ядом, и, временами отрывая белесые клубеньки и на ощупь отправляли их в непрерывно жующие рты множества плоских безглазых голов, торчащих из спин.

И ему теперь тоже рыхлить это светящееся, мерзкое, и жрать его? И он такой же?

Это навсегда? И – никакого неба?

Кто-то совсем близко, обдав вонью, ухмыляясь, сказал Хозяйкиным голосом на ухо:

– Да вставай же ты, лодырь! Работы тьма!

Резануло солнцем по глазам.