Злое Лето

Рокот вздохнул:

– Вот вы, наверно, больше всех на свете любите сестру. Да?

– Да, – в тишине ответил кто-то совсем снизу, с земли.

– А мама… Ну, она как воздух. Как солнце. Как сто сестер, наверное… И у вас сестра – она вроде бы волшебница, правильно я понял?

Пятый пожал плечами. Двенадцатый подумал и кивнул.

– А мама – только в детстве волшебницей была. А теперь – живая, настоящая… Мама. И я все боюсь, что с ней что-нибудь стрясется. А меня рядом нет.

Сестра. Вот. Копия его матери в детстве – сердце застучало изнутри об ребра, как сумасшедшее.

Серые родные глаза в пол-лица, нежные бровки, прозрачная кожа. Мама в детстве была такая!! Красивая! Но она переодевалась мальчишкой и носилась по всему дворцу! Забиралась на каменных грифонов с золотыми крыльями на крыше и воображала, что летает! А эта девочка… Другая. Тихая. Царевна. На голове хитроумная система кос. И так же хитроумное, все расшитое серебром и золотом длинное белое платье. А на нем-то – старая, великоватая белая одежда, которую успел, наверное, поносить каждый из двадцати девяти мальчишек. Ну и что.

Худенькая девочка сидела в резной белой беседке на золотых качелях – не качалась, а невозмутимо разглядывала его. Вокруг – слегка позолоченный солнцем, темно-зеленый, полный яблок, вишен, персиков маленький сад. И он вспомнил, как мама рассказывала про этот садик. Про эти мраморные стены сада с золотыми крылатыми зверюгами, охраняющими сокровище, про эту беседку с качелями, похожую на птичью клетку.

Бедная царевна! Бедная, бедная одинокая девчонка!

– Тебе можно гулять, где захочешь? – скорей спросил он, чтоб скрыть жалость. – А то ты на этих качелях – как канарейка в клетке!

Глаза девочки стремительно наполнились слезами. Она отвернулась:

– Потому что так надо…

– Не надо, – он протянул ей руку. – Изменить можно все. И не реви. Царевны не ревут. Лучше покажи мне свой сад.

Помедлив, она подала ему холодную ладошку. Он заметил, что выше запястий кожа ее покрыта золотыми, утекающими выше под рукава, сложными узорами.

И эти узоры вроде бы переливаются и меняются, переползают, как живые:

– …Ой!

– А, не бойся, – она отняла руку. – Видел у братьев браслетики на руках? То же самое. Только я вся такая.

– …С ног до головы?

– Ну да.

Он невольно представил худое нежное тельце под белым платьем, все покрытое золотой живой сеткой узоров – из глаз вышибло слезы, будто кто-то с размаха ударил по лицу.