Cезон любви на дельфиньем озере

В начале сезона Инна повесила ей на шею нить голубых бус, которые очень ей шли, и Даша, чтобы она не делала: плавала, играла, охотилась – никогда не пыталась их снять и не теряла; казалось, она себе в них очень нравится. У нее был сильный характер, – иногда ее можно было назвать просто упрямой – и она всегда делала то, что хотела. Например, если мне надо было пойти в Ашуко и она желала меня сопровождать, ничто не могло ее остановить; местные псы, понадеявшись вначале, что такая малявка окажется для них легкой добычей, впоследствии разбегались, только ее завидев.

Как-то мы с Инной извели последние запасы пресной воды, которую приходилось таскать снизу, чтобы отмыть под умывальником ее запачканную мордочку; не успела я опустить ее на землю, как она тут же нашла сухую пыль – и белоснежная шерсть у нее на физиономии снова стала серо-коричневой.

Но квинтэссенцией Дашиного существования была охота. Она была прирожденным охотником – в фокстерьерах вообще сильны охотничьи гены, и не было ни одного зверька в кустах, ни одной птички, за которыми она бы не охотилась.

Даже ежик, проживавший под большим кустом держиморды рядом с умывальником, счел за лучшее переселиться куда-то подальше. Один раз к Вертоградовым забрел одичавший котенок, и это чуть не стало последней ошибкой в его жизни. Мы с Инной тихо-мирно распивали чай, когда до нас донеслось отчаянное мяуканье. Котенок сидел в ветвях бакаута и вопил во всю глотку, а Даша висела на стволе дерева, обхватив его и передними, и задними лапами примерно в метре от земли. Отрывали мы ее от ствола долго, так крепко эта лазающая собака вцепилась когтями в кору, и все это время она не отводила горящих глаз от несчастного котенка; представляю, какого страха он натерпелся. Так вот, когда человеческие силы были на исходе, мы использовали Дашины охотничьи инстинкты. Даша прекрасно плавала, и когда кто-то из нас забирался в море, она, не колеблясь, входила в воду и, быстро-быстро перебирая лапками, плыла вслед и мгновенно нас обгоняла; как только люди поворачивали к берегу, то она тоже делала крутой разворот и возвращалась обратно по самому короткому пути, по прямой – причем если на этой прямой ей попадалась чья-то спина, то она, не стесняясь, проходилась по ней всеми четырьмя лапками с острыми коготками и очень скоро оказывалась уже на берегу. Мы брали ее с собой на каракатицу – иногда она добиралась туда с нами вплавь, иногда мы привозили ее на "мыльнице".