Научи меня любить

Так и проглядывает сквозь нее довольное лицо клипмейкера, который еще вчера в тех же черно-белых тонах монтировал ролик какой-нибудь современной певички с шикарной силиконовой грудью… Получилось одинаково хорошо – и послевоенный Ленинград, и силиконовая грудь. Модно, стильно. Современно…

Или, может, напрасно – все эти мысли? Ведь и рекламы на этом канале не бывает. Не увидишь здесь – ни прокладок, ни холодильников, ни силиконовых бюстов. И у оператора, монтирующего трагическую хронику жизни великих поэтов, может быть, есть какие-то свои принципы? Наверняка…

– Никита! – послышалось из-за спины.

Он обернулся.

– «Чашу с темным вином подала мне богиня печали…», – снова поманил к себе экран голосом телеведущего.

Но черно-белые кадры уже исчезли из поля зрения, а одинокая строчка, вырванная из стихотворения, породила вдруг совершенно иной образ. Совсем некстати, словно из ниоткуда, и уж конечно, никак не связанный с этой самой чашей: светлая прядь волос, вырванная из пучка расшалившимся ветром…

– Что это ты здесь смотришь?

Отец остановился посреди комнаты, внезапно как-то это у него получилось – как будто забыл, куда и зачем шел.

«Постарел… Сильно постарел», – подумалось с привычной жалостью, но он тут же отогнал от себя жалость, с детства еще убежденный в том, что чувство это недостойное.

– Передачу смотрю. Про поэтов серебряного века. «Серебро и чернь» называется…

– Про поэтов – это хорошо, – одобрил отец. – Только не помню я, чтобы поэзия серебряного века тебя интересовала раньше…

Он пожал плечами:

– Мало ли, что раньше было.

– И что, интересная передача?

– Очень, – ответил он уверенно. Даже, наверное, слишком уверенно, почти упрямо…

– Все убиваешься, – отец опустился рядом на диван. – Все вспоминаешь, все мучаешь себя… Перестань. Давно пора…

– Забыть? – перебил он резко, почти грубо.

– Не забыть, а смириться. Смириться с тем, что изменить невозможно. Год уже прошел…

– Да, сегодня год. Год назад…

Некоторое время они молчали, не глядя друг на друга.

По экрану поползли титры – передача про Ахматову закончилась. Грустная, почти траурная мелодия провожала титры с экрана – в небытие. «Разве можно – смириться?» – подумал он с горечью. Смириться с тем, что человека, который так нужен, так дорог, так близок, нет больше на свете? Ведь был же, целых двадцать лет был рядом. И вдруг – больше нет…

– Не пошел ты, значит, на поминки. Не захотел… – отцовский голос нарушил его размышления.