Без права на награду

 – Мне что? Разве не он моих людей посек? Котел опять же покупной…

– Не погуби! – выла соседка. – Как ты с таким грехом жить будешь? Сыми колокол.

Вон оно что!

– Папаня после наезда в память преставившихся заказал колокол. – Все-таки хорошо, что Катерина Николаевна почла генерала достойным доверия! – Отлил на нем имена несчастных, а понизу надпись: де виноват господин Ольховский. Как в колокол звонят, язык бьет аккурат по имени «Савва».

– Сыми! Целый год у вас ударят к вечерне, а мой родимый в горячке бьется.

Теперь помирать надумал.

Николай Романович насупился.

– Не сниму. Сие Божья кара.

Соседка в отчаянии закусила губы до крови, стянула с головы шапку и стала терзать свои косы.

– Прости нас, кормилец! Прости, окаянных! Куда я без Саввушки?

– Да он зверь у тебя, – робко вступилась Марья Ивановна.

– Люблю, мочи нет! Помирает.

Николай Романович потоптался, боднул головой и кликнул управителя.

– Звоните в другой колокол. Сзывайте народ на площади. А ты, Анна Степановна, не обессудь – не у меня прощения просить будешь.

Простят тебя семьи убитых твоим мужем-извергом, тогда, может, и Бог помилует. А я простил. Велю колокол снять.

– Милостивец! Благодетель! – зарыдала госпожа Ольховская.

Все повлеклись к церкви. Деревня вечерила, но растревоженная звоном, разом вздыбилась и загудела. Из мазанок выбегали люди, думали, что пожар, и так с баграми и ведрами в руках собрались перед храмом. Господин Шидловский кратко изъяснил им положение.

– Супостат наш помирает.

Просит отпустить душу на покаяние. Может, еще оклемается, ежели мы простим. Простим?

Госпожа Ольховская стала обходить семьи убитых. От нее отворачивались. Она падала в снег, умывалась слезами, сулила денег. Наконец, совсем отчаялась и возопила к морозному небу:

– Да простите ж вы меня, люди! Я, я не доглядела. В бане была. Мне сказали: полевать поехал. Кабы я знала! Если не помрет, пешком в Лавру пойду. Нигде покоя иметь не буду. Всех убитых там, в святом месте, помину. А его, окаянного, больше со двора не выпущу.

Посажу на цепь. Любить буду.

Последнее показалось Шурке чересчур. Но народ почему-то одобрил. Видно, господин Ольховский ничего, кроме цепи, не заслуживал.

Вышел батюшка. Стал увещевать христиан в добродетели, мол, такое нам испытание Господь дает. Не только близких схоронить, но и простить врага. Сердца умягчились.

Наконец, над толпой раздались голоса: простим, простим.

– Поезжай, милая, домой, – сказал Николай Романович.