Лев любит Екатерину

Тот, перед кем все заискивают в лицо и кому метко плюют в спину. Даже если сделает что-нибудь стоящее, все равно не поверят.

Потому Гришан и не делал. Лень – его вторая натура – расцвела пышным цветом. Бумажная работа была противна естеству Гри Гри. Другое дело что-нибудь громкое, героическое, для чего нужен натиск, быстрота, решимость. Мелочные заботы, в которых погрязла Екатерина, убивали в нем пыл. Она очень изменилась, эта женщина. Стала властной, резковатой. Сильно уставала. И казалось, не прощала ему безделья.

Ну хоть бы чуточку помог!

Наконец, стряслась настоящая беда. Запылала Москва. Та самая Москва, которая отказала ему в руке Като. Надо было сказать: поделом. Но Гришану виделся совсем другой город. Тот, что качал его в детстве на речных волнах. Кормил зеленым крыжовником. Грел босые ноги в теплой пыли летних улиц. Тот, в котором сорок сороков да еще один. И где красный облупленный Кремль позабыт-позаброшен. Где сладко горят медовые купола. Где разрывается сердце от счастья при виде покосившихся ворот Спасской башни и хочется смеяться от веселого уродства Кутафьей.

Нет, всего этого нельзя было отдать ни чуме, занесенной с юга в трофейных тюках турецких шерсти, ни разъяренной толпе мятежников, грабивших город скорее с перепугу, чем по злому умыслу.

Началось просто. Зараза из Суконного ряда тонкими нитями опутала Москву, как веретено. Правительство хватилось поздно. Более пятидесяти тысяч уже было зарыто в садах и подвалах домов. Люди боялись, что соседи, проведав о болезни, прибегут жечь их хибарки.

И лился невидимый яд, отравляя воздух, воду, древесину, камень… Только огонь мог ему противостоять. Огня Москва смертельно боялась.

Те, кто победнее, выбрасывали умерших прямо на улицы, а утром страшная чумная стража – мортусы – в клювастых масках и навощенных плащах крючьями сгребали свой ночной улов и жгли его на пустырях. Для этой адской работы из тюрем выпустили колодников, обещав им прощение.

Толпы больных потянулись к чудотворной Иверской иконе, несли последние гроши и жертвовали в денежный ящик под воротами.

Архиепископ Амвросий, тот самый, что когда-то дал Потемкину пятьсот рублей на дорогу в Питер, испугался заразы. Больные вместе со здоровыми, женщины, грудные дети – все идут, все дышат одним воздухом и держатся друг за друга, все хотят приложиться если не к самой иконе, так хоть к камням под ней. И каждый трется руками о проклятый денежный ящик. Убрать! Немедленно убрать! И ящик и образ.