Наследник Тавриды

Командир гвардейского корпуса Васильчиков так бы и поступил, но… у него на столе лежало донесение Грибовского, из которого следовало, что некие тайные силы подбивают солдат к неповиновению. Посему, глубоким вечером 16 октября, получив известие о замешательстве в Семеновском полку, Илларион Васильевич действовал быстро, но необъяснимо для большинства обитателей столицы. По тревоге была поднята первая бригада гвардии и розданы боевые патроны. К Манежу двинулась конная артиллерия с картечными зарядами в стволах. Все сие могущество в грозном грохоте проследовало по улицам под окнами изумленных горожан, дабы арестовать одну невооруженную роту с листком бумаги.

Бедолаги затворились в Манеже, вокруг которого ощетинилась пушками остальная гвардия.

– Илларион Васильевич, я вас умоляю, пустите меня к ним! – Из дому прискакал бывший командир Потемкин и, распушив перья, ринулся на защиту подчиненных. – Это люди смиренные. Они меня послушают. Их довели до бунта грубым обращением…

– Яков Александрович! – взвился Васильчиков.

 – Ради бога! Вы их избаловали, а теперь выгораживаете! Здесь вашей вины не меньше, чем Шварца!

– Конечно! – огрызнулся полковник, совсем позабыв, с кем разговаривает. – За четыре месяца превратить образцовую часть в полный п….ц.

Он осекся, осознав, что сказанул при начальстве лишнее.

– Видно, с кого ваши люди берут пример!

Васильчиков нервничал, понимая всю глупость положения – спушками на роту. Семеновцы отказывались расходиться, пока у них не примут жалобу.

– В таком случае вы будете арестованы! – прокричал, привстав на стременах, начальник штаба гвардии Бенкендорф.

 – Выходите по одному и без оружия.

Оружия у рядовых и так не было. Сообщение об аресте привело их в веселую злость. Не нарушая строя, они покинули Манеж и под дулами орудий маршевым шагом двинулись к Петропавловке. Но каково же было удивление начальства, когда из казарм вслед за первой «государевой ротой» стали выходить остальные – также в полном порядке, хотя и без офицеров – строиться в колонны и отбывать под арест.

В этом демонстративном презрении был и вызов, и упрек, и плохо скрываемое чувство собственного превосходства.

Илларион Васильевич поднял руку и прикоснулся к своим эполетам, будто проверяя, на месте ли они. Ему уже было ясно, с кого государь спросит за сей ночной позор.

– Трусы! – Аграфена Закревская была вне себя от ярости. – Ничтожества! Неужели все эти годы я оставалась так слепа?

Она буквально изливала на мужа потоки презрения.