Последний часовой

Но ставки высоки: два министерских кресла – юстиции и внутренних дел.

С герольдмейстером приехал генерал Бенкендорф – воспитанник императрицы-матери, которого она и попросила проводить гостя. Это долговязое остзейское насекомое никогда не вызывало у Николая Михайловича никаких эмоций. Стул у стены. Подсвечник. Ваза. Даже жаль, что государи питают доверие к подобным субъектам. Не человек – тень. Калька с человека, которую по недоразумению Бог забыл раскрасить. За все годы кивков на обедах у Марии Федоровны, историограф ни разу не слышал, чтобы ее протеже расцепил зубы.

Только смотрел перед собой бесцветными глазами и, казалось, даже не особенно вслушивался в разговор.

Так и теперь. Любезная улыбка. Ничего не значащие слова. Конечно, он подождет. Герольдмейстеру еще надо закончить работу. Сел в уголке и уставился во внешнюю пустоту из пустоты внутренней. Тем временем Дашков и Блудов не особенно робели при нем, хотя и выказывали почтение. Вечно возле государя. Допросы ведет с самим Чернышевым.

Но кто он и что? Не всем дан счастливый дар угадывать будущих царских любимцев.

– Скоро ли пройдет мода на революции? Или мы пройдем скорее? – По привычке Николай Михайлович говорил свободно, не оглядываясь. Проворные пальцы чиновника из Герольдии мелькали у его шеи. – Уж вы не вешать ли меня собрались, голубчик? Для этого красная лента не подходит. Надобно пеньки.

Герольдмейстер побледнел как смерть. Дашков и Блудов посмеялись мрачной шутке.

Генерал в углу ничего не сказал, точно не слышал.

– Кажется, еще вчера венец слетел с головы Фердинанда Испанского, и остался на ней один шутовской колпак. Глядь, снова на Пиренеях монархия. Век конституций напоминает век Тамерланов: везде войны и разрушения.

Лакей принес фрак и под бдительным взглядом герольдмейстера стал облачать хозяина.

– Покойная французская революция бросила семя, как саранча: из него выползают гадкие насекомые. Вам приходится чистить поле. Не завидую.

Князь Дашков кашлянул.

– Вы сами предупреждали: при дворе больше лиц, чем голов, а душ еще менее.

Старик кивнул.

– Здесь либералисты, там сервилисты. Истина и добро посередине. Вот ваше место, прекрасное, славное. Надобно служить. И порядочным людям занимать государственные должности. Иначе на них понабьется всякая дрянь, сами же плакать будете.

– Но для чего вы не пошли, когда государь звал вас? – Блудов приблизился к учителю.