Париж слезам не верит

Закревскому захотелось отвлечься, он оторвал четвертушку листа, взял перо, покусал кончик и начал:

«Милый Мишенька! Сил нет более выносить мои муки. Сказать не могу, в каком состоянии пребывает бывшая канцелярия Военного министерства. Денег на поправление нам не отпускают, а потому вообрази: в комнатах с грязными полами, стенами в паутине и потолком, зализанным сажей, сидят писаря самого скверного вида, иные в рубищах. Столы изрезаны ножами, уж не знаю, для чего, залиты чернилами и жирными пятнами от харчеваний.

Стулья поломаны и связаны веревками. Под зад подкладывают журналы. Полено служит пресс-папье. Вместо чернильниц помадные банки. На окнах, столах, полах, лавках валяются кипы бумаг. Между ними шныряют крысы. Милый Мишенька, забери меня отсюда!»

Сочинив жалобное послание к Воронцову в Париж, Закревский похихикал, скомкал бумагу и зажег ее на медном блюдечке под кривым подсвечником. Ему захотелось спалить вообще все имевшиеся на столе документы, поскольку от их исчезновения ровным счетом ничего бы не изменилось.

В этот момент в дверь поскреблись, и один из столоначальников доложил, что к его высокопревосходительству прибыла дама.

– Какая дама? – не понял Закревский. Дамы вообще не вязались в его воображении с новым местом службы.

Но не успел он задать еще какой-нибудь вопрос, как у него в кабинете соткалось из золотистого света такое небесное создание, что Арсений предпочел ретироваться к столу. Женщина была вполне осязаема и вместе с тем… являла собой существо иного мира.

Ростом с хорошего гренадера. Сложена, как античная статуя. Гордую голову венчали пшеничные косы, перевитые жемчугом. Римскому профилю позавидовала бы резная камея. Дивный стан облекала тончайшая туника из чего-то прозрачно-золотого, газово-флерового, облеплявшего тело наподобие пыльцы и не скрывавшего подробностей совершенства.

– Здравствуйте, Арсений Андреевич, – произнесла богиня низким грудным голосом, от которого по позвоночнику у Закревского пошли мурашки, а затылок вспотел.

– Здрасте, – только и мог произнести он, непроизвольно опускаясь обратно в кресло.

Не заметив его бестактности, дама тоже присела на стул с противоположной стороны стола, положила на колени сумочку – Боже, что это были за колени! – и извлекла из нее некий сверток, перевязанный голубой лентой.

– Вот, прошение моего отца, графа Федора Андреевича Толстого о предоставлении ему награды за службу.

Арсений машинально взял бумаги.