Париж слезам не верит

– Я… я не знаю. Кто же может желать? Я никого не обидела…

– Женщины? Ревнивые возлюбленные? – терпеливо подсказал генерал.

Последнее предположение было встречено циничным смешком.

– Зачем же меня ревновать? Я никому не отказываю…

– А почему?

Аграфена задумалась. Потом выпрямилась во весь рост и несколько раз повернулась перед Закревским.

– Красиво?

– Не стану спорить.

Толстая удовлетворенно хмыкнула.

– А скоро ничего не будет. Еще лет семь или десять. Что же беречь? Красота – не золото, веками в сундуках не лежит.

Надо уметь быть щедрой. Пока не поздно.

– Странная у вас философия, мадемуазель, – протянул Арсений, все еще не в силах оторвать взгляд от ее стана. – Ну да оставим это. Может быть, вы в последнее время оказывались в какой-нибудь необычной ситуации? Слышали нечто непонятное? Видели недозволенное? Что-то о ком-то узнали…

– Я не сплетница, – обиделась Толстая. – Если что-то о ком-то узнаю, то тут же забуду. Мне ни к чему… Постойте! – она стала изо всех сил тереть указательным пальцем переносицу.

Видимо, сие означало у нее крайнюю сосредоточенность. – Может, это и не важно, – гостья колебалась, – однако в тот момент я была удивлена…

– Ну? Ну?

– Хорошо. Я была у своего любовника Каподистрии…

Закревский поперхнулся.

– Он же старый. Зачем он вам?

– Ничего не старый! – возмутилась Аграфена. – Иван Антонович одного года с государем. К тому же он – грек. Мне любопытно было, как греки это делают…

– Так же, как и все. – Негодованию генерала не было границ.

 – Велика разница!

– Не скажите, – тоном искушенного гастронома заявила гостья. – Да и откуда вам знать, вы же не интересуетесь женщинами.

Закревский вспыхнул.

– Я не то имел в виду. Просто… сейчас не так часто… интересуюсь.

– Вот! – просияла Толстая. – Я знала! Вы не похожи на этих! А еще прикидываетесь. Весьма стыдно.

– Вернемся к Каподистрии, – с глубоким вздохом протянул Арсений.

– Я и говорю. Они ссорились по-немецки. Я немецкий не очень понимаю.

Но все же… Выходило так, что этот второй на Ивана Антоновича очень сердился и требовал «отречься от бессмысленных мечтаний». Точно. Или «беспочвенных». Не важно. Словом, нажимал…

– Стоп, стоп! Кто они? Какой второй?

– Ах, да почем мне знать? Дверь в будуар была прикрыта. Оставалась только то-оненькая щелочка. Я проснулась от их шума. Часов в десять. А так бы спала до двенадцати!

Арсений заломил руки. Не приведи бог, стать полицейским и вести дознания.