Ковчег Могущества

Вернувшись к своим мыслям, она все-таки ответила на заданный самой себе вопрос, но уже вслух, да еще и с нескрываемым вызовом:

– Да, мне этого мало! Я хочу, чтобы именно мой внук стал будущим владыкой Нижнего и Верхнего Египта!

В последний раз окинув взглядом стайку фламинго и розовый ковер из лотосов, Таусер резко развернулась и решительно зашагала в сторону хижины Эннаны – женщины, услугами которой пользовалась еще ее мать…

Дверь в хижину была приоткрыта. Стоило гостье распахнуть ее чуть шире, как тотчас раздался скрип проржавевших от времени петель.

– Это ты, госпожа Таусер? – услышала она столь же скрипучий старческий голос.

– Я… – невольно стушевалась гостья. – Но как ты меня узнала?

Из-за перегородки вышла совершенно седая старуха.

– Ты забыла, как часто прибегала ко мне, будучи еще совсем девчонкой? Впрочем, я предчувствовала твой приход, – проскрипела она в ответ.

– Да, давно это было…

– Давно. Нил разливался с тех пор раз двадцать, не меньше, – подтвердила старуха.

– Сколько же мы с тобой не виделись, Эннана?!

Хозяйка хижины пожала костлявыми плечами:

– Я-то помню тебя бегающей еще в коротком хитоне… Это уж потом ты сменила его на длинный, расшитый золотыми нитями… Много, много лет минуло с тех пор, девочка моя…

Таусер попыталась припомнить, когда в последний раз посещала свое имение. Получалось, пять лет назад, как раз незадолго до смерти Тутмоса IV. Но об Эннане она тогда даже не вспомнила…

– Мне нужна твоя помощь, – выпалила без долгих предисловий Таусер.

Старуха усмехнулась:

– Я рада, что ты все еще нуждаешься во мне. Говори, с чем приехала… Можешь быть со мной предельно откровенна – я ведь, если помнишь, служила еще твоей матери.

Таусер кивнула в знак готовности рассказать все без утайки. Затем осмотрелась: скромное жилище Эннаны, крытое сухим папирусом, почти не изменилась. Как и много лет назад, посреди единственной комнаты стоял, в окружении колченогих табуретов, покосившийся от времени стол; в притулившемся в углу сундуке хранился нехитрый скарб знахарки; вместо спального ложа на полу лежала грубая циновка, сплетенная из длинных стеблей папируса и небрежно прикрытая шерстяным одеялом.