Авантюристы

Сазонов тотчас, по прочтении письма, вызвал к себе Фрола и велел сознаться, имел ли он плотскую связь с Лизаветой, что из барского дома Горюновых. Тот скрывать не стал, отпираться не было смысла:

– Было дело, барин, любились, покуда хранцуз Смоленск не пожeг.

– Так, так, стало быть, не сознаешься, что девку испортил.

– Как испортил? В каком енто смысле? – не понял Фрол.

– Да в таком, что Лизавета сия, в тяжести, месяце на четвертом, как пишет Глафира Сергеевна.

– Я…я… – мямлил кучер. – А может, это дите – не мое! Вот! Она там сколь времени без меня, почитай, три месяца.

И чаго там было, в доме Горюновых хранцузы стояли – было дело, так кто ж знает – кто ей заделал…

Сазонов с осуждением смотрел на своего кучера:

– Ну и мерзавец ты, Фрол. Выпороть бы тебя солеными розгами. Петр Анисимович мне давний друг и что я ему скажу: мои, дескать, мужики брюхатят ваших девок – так ради забавы, а потом, мол, французы виноваты.

– Лучше розги! Меня ж потом весь город засмеет! Не хочу я на ней жениться!

Сазонов усмехнулся:

– А я вот велю тебе, и женишься.

Фрол упал на колени перед барином:

– Помилуй, отец родной, – он перекрестился и лбом ударился прямо в деревянный пол, – за что позор мне такой?! Да и вам в доме на кой сплетни?

Сазонов задумался: а действительно – на кой? Подумаешь девку обрюхатели небось, не без ее же ведома и желания.

– Ладно, отпишу Глафире Сергеевне, что, мол, ты женился месяц назад на моей дворовой девке.

– Батюшка, на любой женюсь, на которую укажешь…

* * *

Глафира Сергеевна прочла письмо помещика Сазонова и пришла в неописуемое возмущение, тотчас велев явить перед своими ясными очами Лизавету.

Та вошла в покои барыни, переваливаясь как утка, живот за последнюю неделю вырос еще больше.

Хозяйка взглянула на свою крепостную, потрясая письмом:

– Фрол твой женился по распоряжению барина на некой дворовой девке. Так что Лизавета…

Женщина все поняла и залилась слезами:

– Стало быть, байстрюка[1 - Байстрюк – незаконнорожденный ребенок на Руси.

] на свет Божий рожу-у-у, – протянула она, утирая сопли рукавом рубахи.

После разговора с барыней Лизавета стала задумчивой и молчаливой. Дворовые же девки постоянно донимали ее подковырками и вопросами, всем было до смерти интересно: кто же отец?

Наконец в одно прекрасное время несчастная не выдержала и выдала такое, что у девок, занимавшихся шитьем в горнице, округлились глаза.