Покушение в Варшаве

Но без полета, совсем без полета. Сердце сжалось при воспоминании о княгине Ливен. Никогда до, никогда после… Но жизнь несправедлива…

– Сударыня, – канцлер с преувеличенным воодушевлением обратился к мадам Фикельмон, – нам будет отрадно отправить в Россию родственную этой стране душу. Ваш дед, фельдмаршал, великий человек…

Все, кроме поляков Вонсовичей, согласно закивали. Их холодность слегка задела Дарью. Но они – представители храброй и несчастной нации, которую следует понимать, прощать, поддерживать хотя бы морально.

И, приложив усилие воли, будущая посольша не обиделась.

– Ведь вы уже ездили в Петербург с родными, – настаивал канцлер.

– О да. Император Александр был так добр, что подарил матушке пенсион за ее великого отца. Нас принимали на самом высшем уровне. Мы каждый день проводили с августейшей семьей. Великие княгини относились к нам, как к сестрам. Особенно добра была нынешняя императрица, Александра Федоровна…

Клеменс растянул губы в вежливой улыбке.

– Тогда и нынешний государь вам коротко знаком? Он был великим князем.

Вы встречались?

Дарья утвердительно кивнула.

– Николай Павлович… всегда держался в тени царственного брата. Думаю, и на троне он будет продолжателем дел великого предшественника.

Моли фыркнула, не скрывая своего отношения.

– Мой брат Альфред ездил в Петербург с миссией. – Ей казалось, что это очень важно: не всякому доверят миссию. – И что же? Этот царь отклонил все доводы в пользу Священного союза!

Будущий муж поспешно прервал ее.

Ему совсем невыгодно было, чтобы гости полагали, будто один из гарантов договора – Россия – готов покинуть альянс.

– Милая, не преувеличивай. Царь сказал лишь, что у него свои дела с султаном. Но греков он считает бунтовщиками.

– Вовсе нет, – Мелания не готова была уняться. – Нынешняя императрица еще в бытность великой княгиней говорила покойному государю, что греков нельзя приравнивать к другим бунтовщикам. Чьи слова она повторяла?

Разговор становился острым.

Канцлер воззрился на посла Татищева с женой. Именно им следовало опротестовать заявление баронессы Зичи. Но добрейший Дмитрий Павлович молчал. Он так долго прожил в Вене, что уже начал забывать французский, на котором говорил дома. Известие, будто новый царь требует от высших чиновников знание русского, повергло его в отчаяние и чуть не привело к отставке. Юлии Александровне с трудом удалось убедить своего благоверного, что скоро все вернется на свои места.