Покушение в Варшаве

– Д-давайте с-с-сюда. – Бенкендорф было протянул руку к принесенной просителем папке.

Но тот вдруг побагровел, усы у него встали едва не горизонтально, глубоко посаженные глаза засверкали.

– Ч-чего вы д-дразнитесь?! – вскричал генерал. – Р-раз я п-п-пришел х-х-х… хода-т-тайствовать…

Бенкендорф подивился, какое собеседнику далось длинное слово!

– …т-так можно и-и-издеваться?

И в мыслях не было. Какой вспыльчивый!

Засекин с искренним оскорблением захлопнул папку и поднялся, намереваясь идти.

– Ч-честь имею.

Застывший у стола адъютант вытаращил глаза. Он впервые видел, чтобы кто-то едва не кричал на его шефа.

Александр Христофорович спохватился первым. Оторвал от листка угол и карандашом написал: «Лейпциг». Догнал рассерженного просителя у двери и сунул прямо в нос.

Засекин прочел и аж обмяк.

– А вас где? – выдавил Бенкендорф.

– М-мало… М-м-мало…

«Ярославец». Они вернулись к столу. Александр Христофорович указал на бумагу и дал перо. Потом забрал папку с аттестатами и начал их внимательно просматривать, пока генерал, пыхтя, сочинял прошение.

– Но в-вы должны з-знать, – предупредил Бенкендорф. – Офицеры К-корпуса жандармов могут быть п-посланы на самые опасные п-предприятия. В-ведь вы и в-ваша супруга с-сознаете это? Я не могу н-нести ответственность за безопасность д-детей.

Он хотел сказать: «наших детей», вспомнив о Жорже, но посчитал это неуместным.

– М-мой сын с-солдат, – кивнул Засекин. – Я лишь хотел для него возможности п-продвижения.

«И достойного жалованья», – закончил Александр Христофорович.

– Ф-фа-арси? – Его глаза вдруг уткнулись в графу о дополнительно изученных кадетами языках. – Самостоятельно. И каковы успехи?

– О-о-отменно, – выдавил отец. – Так г-говорят. Я-то сам не з-з-знаток.

«Вот и проверим», – кивнул своим мыслям Бенкендорф.

– П-пусть явится з-завтра сюда, захватив с-словари и тетради с выписками, – сообщил шеф жандармов. – Будет нужен п-перевод. Если справится, в-возьму к себе. – У него созрел коварный план, деталями которого он не собирался делиться ни с кем.

* * *

Ночью из-за головной боли Бенкендорф часто вставал пить. Лизавета Андревна не просыпалась, а лишь перекатывала на его сторону свое большое роскошное тело. И начинала сонной рукой, как крылом, охватывать еще теплое, пустое место.

Муж глянул на ее лицо и аж скривился – оно по-прежнему сохраняло следы тревоги. Где его жар-птица? Шурка тотчас понял, о чем она кручинится. Катя. Это и его мучило.