Апокалипсис: Пролог

– Кто? Егор? Да что ты! Чему он может меня научить? Только хорошему! Я же новенький, не знаю ничего.

– Ну, мало ли… Дело молодое.

– Да что у меня – своей головы нет?

– Парень говорю, неплохой, да без царя в голове, без Бога в душе.

– Кстати, – встрепенулся Ваня. – Воскресенье завтра.

– Ну. И что?

– В храм надо.

– О! Это вы без меня! Это тебе Мотя компанию составит.

Мотя тепло посмотрела на него.

– Давай, коль не проспишь.

– Как можно!

– Можно или не можно, а только ждать я тебя не буду.

Ровно в девять – во дворе.

– Спасибо, тётя, что меня с собой возьмёте. Я же не знаю ничего. Разве с Егором пойти…

– Ну, Егор точно тебя в церковь не поведёт, – хохотнул Андрей. – Да и я не хожу. У нас Мотя только в церковь ходит.

– Как же так – в церковь не ходить? – удивился Ваня.

– Ну, знаешь ли… Я так в цеху изматываюсь, да на ногах все двенадцать часов, что ещё и в церкви стоять – нет уж, увольте…

– А братовья ходят?

– Не ходят! – вмешалась Мотя.

 – Раз отец не ходит, так и их не заманишь!.. Так что завтра подходи часам к девяти. Да не опаздывай! Я на 7-ю линию хожу – путь не близкий.

В воскресенье Ваня проснулся затемно. Отовсюду раздавались храп и сопение спящих рабочих. Стараясь не шуметь, он стал в потёмках одеваться, однако чутко спавший Егор проснулся:

– Чего гремишь ни свет, ни заря?

– В церковь собираюсь, – шёпотом ответил Ваня.

– Чего? Делать тебе нечего.

Лучше бы поспал подольше… Ну да ладно, дурь-то скоро выветрится…

Егор перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову.

Ваня умылся, вдоволь наплескавшись под струёй холодной воды, все спали, и никто ему не мешал, не толпился у выщербленных раковин. Водопровод же, даже такой, казался ему чудом после деревенского колодца во дворе. Впрочем, здесь, в большом столичном городе, всё изумляло Ваню и наполняло счастьем, восторгом, осознанием того, что теперь он причастен к жизни большого мира, что он – в эпицентре новой, интересной жизни, познавать которую и жутко, и весело.

Улица встретила его зимней сказкой: за ночь выпал снег, хлопья которого и сейчас ещё порхали в воздухе. Снег пушистой, воздушной массой лежал на мостовых, укутав их, словно пуховой периной. Он таинственно сверкал в тусклом свете фонарей, так что Ване казалось, что он ступает по белому ковру, расшитому бриллиантами.