Кыштымский карлик, или Как страус родил перепелку

Она была одной из тех немногочисленных церквей России, которые пережили революцию без потерь, сумели избежать разоренья и исправно работали в жесткие богоборческие времена коммунистического правления. С развалом Союза для церквей настали поистине золотые времена. Запреты пали, и люди наконец-то открыто потянулись к Богу. Из соседнего, построенного после войны закрытого города в церковь привозили дошколят креститься целыми автобусами. Внезапно разбогатевшие что чиновники, что бизнесмены несли в церковь деньги, надеясь вымолить прощение у Всевышнего за свои порой не поддающиеся прощению поступки.

Однако новое время принесло и новые проблемы. Времена были тяжелые, и церкви наводнили несчастные, обездоленные и убогие в поисках поддержки и утешения – и пропахший ладаном воздух церквей наполнился до краев скорбью и болью.

Евсевна не стала заходить в церковь, а заторопилась вдоль дороги вниз – туда, где на бойком месте – на газоне у площади, не доходя до автобусной остановки, – обосновался блошиный рынок, на котором можно было продать что угодно и купить что угодно.

– Что-то ты какая-то необычная сегодня, Евсевна, – сказала Тамара, приветствуя раскрасневшуюся от быстрой ходьбы, слегка растрепанную и повеселевшую соседку.

– Я сегодня чудесная, и день чудесный, – улыбнулась Евсевна. – Сегодня Бог мне ребеночка дал, – она кивнула на сверток. – Ты возьми подснежники, Тамарушка, продай, коли сможешь. А мне одолжи хоть немного – дитятку кормить надо.

Тамара взглянула на цветы, удовлетворенно поцокала языком, взяла, говоря:

– Знатные цветы, Евсевна, не то что кладбищенские.

На, возьми пока все, что есть, еще не наторговала. Потом сочтемся. Вечерком к тебе загляну.

– Спасибо, милая, – сказала Евсевна, убирая деньги в карман. – Дай Бог тебе здоровья и родным твоим и близким. – И, счастливая, заторопилась на автобус до дому.

– Не много ли ты ей дала? – спросила сидящая рядом товарка. – Сама домой порожняком пойдешь.

– Не волнуйся, наторгую. Эта трава – прострел, Богом мечена, ее все бесы боятся, хоть живые цветы, хоть сушеные.

Люди после службы из церкви пойдут – потихоньку раскупят.

– А если не раскупят? – усомнилась та.

– А и не раскупят – не беда. Значит, я милостыню Евсевне дала. Мне от Всевышнего… – Тамара подняла к небу глаза. – … зачтется. Бедная она женщина, горемычная, помогать таким – святое дело. Муж у нее спился. Не так давно она сына потеряла. Вот порой и чудит, своего Алексея будто бы малышом видит… Одна она мыкается.