Два талисмана

И тут от двери донеслось:

Ужели не воспета сладкозвучно

Моя краса придворным менестрелем?

Ужели белизну и нежность кожи

Искусные служанки не хранят?

Ужели в царственном моем уборе

Рубины и сапфиры не сияют?

Ужели на супружеское ложе

Взошла порочной я, утратив честь?

Ужели за плечом моим, как стража,

Не встали тени благородных предков?

Как мог владелец дивного алмаза

Сменять его на битое стекло?

Все изумленно обернулись к Мирвику. Тот сжался под взглядами.

– А ну, иди сюда, – неожиданно тихо сказал Раушарни.

Парень на подкашивающихся ногах пересек сцену.

– А это пойдет, – хмыкнул Лейфати. – Барилла это прочитает.

– Недурно, – кивнул воин.

Комик молча налил в свой кубок вина и протянул парню. Мирвик принял кубок обеими руками.

– Ты где научился этому? – спросил Раушарни.

– А то я ваших пьес не видел! – отозвался Мирвик, к которому вернулось нахальство, едва он понял, что его выходка принята благосклонно.

Он сказал правду. Театр был для него единственной отрадой в жизни, утешением, защитой от отчаяния.

Парень словно стоял под чужим окном и глядел на иную жизнь – яркую, возвышенную, богатую страстями, порой жестокую и кровавую, но никогда не скучную. И люди на сцене говорили особым языком: звучным, стройно-размеренным, изысканным, без невнятного бормотания и грубой брани.

Сколько раз бездомный юнец, забираясь на ночевку в кусты между заборами, пробовал перед сном переложить на этот удивительный язык то, что слышал днем: льстивые речи кабатчика перед зашедшим в его заведение десятником стражи, ссору шлюх из-за богатого гостя, похвалы, которые рыночный торговец рассыпает своему товару…

– Ответ королевской любовницы можешь сочинить? – уважительно спросил Афтан.

– Сейчас, – кивнул Мирвик. Сдвинул брови и выдал, почти не раздумывая:

Пусть подмастерье в ювелирной лавке

Любуется огранкою рубинов.

Пусть менестрель с поклоном получает

Парчовый кошелек за мадригал.

Пусть восхищается придворный лекарь

Тем, как бела от притираний кожа.

Для сброда – хлам! Король ни с кем не делит

Улыбку, юность, нежность и любовь…

Актеры взвыли, стуча друг друга по плечам.

– Нет, как Джалена это отчеканит! – заорал комик.

– «Для сброда – хлам!» – процитировал великий Раушарни, вложив в эти три слова такую силу презрения, что даже Мирвик вздрогнул.

– Кто-нибудь догадался это записать?! – вскинулся Лейфати.

– Пишу, – отозвался Ларш, быстро водя пером по бумаге.