Два талисмана

Два бернидийских корабля были размолочены в щепу каменными кулаками, остальные отступили.

Недоверие Авиты было сломлено. Двести семьдесят лет – это тебе не какие-то «незапамятные времена». Это, считай, вчера.

Девушка снова обернулась, но скалы уже скрыли от нее небывалый маяк.

– А это, наверное, страшно… – Голос Авиты дрогнул. – Стоять вот так век за веком…

– Просидел же он четыре года у деревни Козий Двор! – пожал плечами Ульден. – Что мы знаем о чувствах каменных великанов? Он видит проходящие вдали корабли, видит штормы и штиль, видит игры китов и пляску дельфинов, слышит разговоры людей у своих ног… О, приехали!

И в самом деле, за беседой путники и не заметили, что дорога уже идет вдоль крепостной стены Аршмира.

– Каждый раз, как я возвращаюсь в Аршмир, – задумчиво сказал Ульден, – я думаю о том, как прекрасен мой город и как я его люблю.

– А часто приходится возвращаться? Я думала, все лекари – домоседы.

– Не я. Мне и в армии довелось служить, в последней войне с Силураном.

Ульден спрыгнул с телеги.

– Пойду вперед, чтобы проскочить в ворота, пока стражники не принялись возиться с обозом. Госпожа идет со мной?

– Нет, у меня вещи на телеге.

– Ну, я-то налегке… Что ж, если понадоблюсь – я живу на Кошачьей улице, меня легко найти.

Ульден двинулся было вперед, но вдруг вернулся и сказал серьезно:

– Я почему-то уверен, что мы с госпожой еще встретимся. Такое у меня чувство, что встреча наша – неспроста. Что-то она значит в глазах богов.

И быстро, не оборачиваясь, пошел по обочине дороги, обгоняя телегу за телегой.

Девушка не без сожаления глядела ему вслед…

Ульден был прав. И эта встреча, и беседа, и даже предание о каменном великане, которое он рассказал, чтобы позабавить симпатичную спутницу, что-то значили в глазах богов. Они были нитями, которые боги вплели в свой бесконечно сложный, вечно созидаемый узор судеб.

* * *

Рассвет лениво плелся по аршмирским улочкам. Темнота редела, сочилась, растекалась по тупикам, залегала под заборами.

Порт уже проснулся, перекликался хриплыми, злыми утренними голосами. В богатых кварталах было тихо, дома слепо щурились на утро из-под закрытых ставней, но рабы и слуги уже начали тихую мышиную суету, готовясь к пробуждению господ.

А неприметная Двухколодезная улочка вообще не желала просыпаться. Жители ее, люди среднего достатка, уважаемые и степенные, не любили суеты и спешки. Для них было несолидно подниматься слишком рано, подобно рабам.