Плюс на минус

Может, он туда и пошел, чтобы в живых человечков из автомата пострелять…

Мама родная! Оперативник, конечно же, заметил, как я нервничаю и кошусь на шкаф. Наумов уверен, что Саня где-то в квартире, и нарочно его провоцирует! Надеется, что тот сорвется и…

В шкафу чихнули.

Я так остолбенела от ужаса, что даже зажмуриться не смогла.

– А ну, выходи, сволочь! – Наумов сделал на зеркало охотничью стойку с пистолетом. – Руки вверх, и чтобы я их видел!

Створка медленно, с дребезжанием отъехала в сторону.

Прямо за ней, по-турецки скрестив ноги, сидел голый бритоголовый «браток», в синеву расписанный татуировками вроде «не забуду мать родную», грудастой тетки (видимо, той самой матери), пауков, волков и прочего животного мира. Выглядели они так, словно не шибко умелый, но старательный художник намалевал их шариковой ручкой, а потом поплевал и растер.

– Слышь, начальник, – забормотал мужик, послушно поднимая руки, – ты, того, не надо! Давай по-хорошему договоримся – я ж так, чисто в гости! И вообще, она сама предложила…

Наумов выругался и опустил пистолет.

– Ты кто такой?

– Ну… эта… типа сосед… за сахаром зашел.

– Скажи еще, за нафталином! – Оперативник матюгнулся.

Я сидела ни жива, ни мертва. Федька, конечно, изумительно скопировал жильца из квартиры напротив, но вдруг Наумову придет в голову попросить у него документы?! Конечно, «идущий на дело» любовник вряд ли станет брать их с собой, однако милиционер может предложить ему пройти в «свою» квартиру.

Настоящий Ванек (Иван Сергеевич, бизнес-рэкетир, две судимости) в это время обычно прогуливал пса-боксера – задиристого, дурного, как пробка, и даже внешне чем-то смахивающего на хозяина. Если они столкнутся в коридоре…

– Вали отсюда. – Оперативник указующе ткнул пистолетом и спрятал его в кобуру. – У нас с гражданкой Коробковой серьезный разговор.

– Понял! – Просиявший браток схватил первое, что под руку попалось – мой злосчастный пеньюар, – под его прикрытием выкарабкался из шкафа, старательно задвинул за собой створку, улепетнул в прихожую и громко хлопнул входной дверью.

К счастью, раздосадованный опер больше на него не смотрел – Федька, по обычаю домовых, не мог переступить порога квартиры.

– Так у нас все-таки разговор – или мне тоже вещи на выход собирать? – «Крушение личной жизни» придало мне смелости.

– Разговор, – нехотя признал Наумов, возвращаясь к блокноту и ручке.