У любви пушистый хвост, или В погоне за счастьем

Крик боли!

Мужчина, встреченный нами у входа сюда, вцепился в собственные волосы, словно вырвать собрался, глухо зарычал, как если бы сам мучился от боли. Тут я не выдержала: отодвинув плошку, встала. Маран схватил меня за рукав, предупреждая вмешательство. Но смотреть на чужие страдания не в моих силах. Выдернула у него руку и подошла к гиенам:

– Уважаемые, скажите на милость, кто это кричит?

Мужчина, что еще мгновение назад готов был содрать с себя скальп, с ненавистью посмотрел на меня:

– Пошла прочь, малолетка!

Я вздрогнула, столкнувшись с его желтыми, почти звериными глазами.

С гиенами шутки плохи, а когда их целая стая – крайне опасны. Но снова сверху раздался крик, и глаза у мужчины словно потухли, да и сам он сник.

– Сейчас не время ума пытать, детка, иди к родным, – сипло посоветовала пожилая женщина с испещренным морщинами лицом, походящим на старую, заскорузлую от соли кожу. Точно бывалая рыбачка эта старушка.

– Лу Савери – сильная знахарка, зря вы отказываетесь от ее помощи, – неожиданно возразил гиенам Роман.

Те мгновенно напряглись и уставились на меня. А старушка, кряхтя, поднялась и выбралась из-за стола. Подошла ко мне и сухонькими руками крепко схватила за руку, словно опасалась, что сбегу. Грозно стрельнула глазами на растрепанного мужика и мальчишку, прижавшегося к его боку, и печально, обреченно просипела:

– Женка его мается, разродиться второй день не может. Мы с севера идем, лучшее место ищем, а то льды слишком близко к дому подступили, голодно стало.

В Шварт зашли, потому что Рина раньше срока рожать начала. Это не город, а проклятое Луной захолустье! – в сердцах выругалась она. – Одна знахарка, да и то толком не ученая, а денег запросила целый кошель. Покрутилась вокруг Ринки, а как поняла, что кровью сильно пахнет, так и сбежала, коза драная.

– Второй день? – выдохнула я испуганно.

– На исходе… как и Ринкина жизнь, – прокаркала старушка, смаргивая слезы с блекло-желтых глаз.

– Ата Маран, мою корзину принесите наверх, – не поворачивая головы, приказала я.

Это привычка. Когда знахарствую, никто поперек слова не скажет, каждый верит и слушается беспрекословно. Ведь для любого оборотня потомство бесценно и страх потери пары и ребенка ощущается одинаково. Вот и привычный Маран даже не поморщился, молча встал и вышел.

А мы со старушкой пошли к лестнице на второй этаж, причем она цепко держалась за мою ладонь натруженной жилистой рукой и идти поспевала.