Я хочу быть с тобой

В тот же вечер, вернувшись с заседания суда, он обнаружил Елену, лежащую на полу в гостиной и с безумной улыбкой смотрящую в потолок. На сгибе ее локтя краснел свежий укол.

– Тааак, – медленно произнес Тагильцев. – Поднимайся! – он дернул ее за руку, заставляя встать.

Голова Елены беспомощно мотнулась, взлетели и опали бледно-серебристые волосы, клацнули зубы.

– Не выгоняй меня! Пожалуйста! – заныла она, с трудом ворочая заплетающимся языком. – Я больше не буду. Правда…

Она сползла на пол и уцепилась за его ногу.

– Вставай! – снова прикрикнул он, дергая ее вверх. – Поехали!

Лена отчаянно завизжала:

– Я не пойду! Не хочу!!! Я не хочу опять на улицу! Ну прости меня, прости, пожалуйста!

Он схватил ее за шкирку, как котенка, и встряхнул, чтобы она пришла в себя.

– Я не выгоняю тебя на улицу, – стараясь говорить, как можно медленнее и доходчивее, объяснил он.

– А… куда? – испуганно спросила она. – Куда мы поедем?

– В больницу!

Он навещал ее в частной загородной больнице не каждый день, конечно, но, как только удавалось выкроить время.

Поначалу девушка была заторможенной, вялой, все время засыпала, а иногда впадала в приступы беспричинного раздражения. Постепенно же становилась все более спокойной, уверенной в себе, уравновешенной. На его удивление оказалось, что никаких сопутствующих болезней у нее нет, только устойчивая наркозависимость, от которой врачи обещали избавить ее за несколько месяцев, конечно, если у самой пациентки будет горячее желание «завязать».

Тагильцев не желал признаваться самому себе, как сладко вздрагивает его сердце, когда он приходит к ней и видит, как искренне она рада ему. Лицо ее словно расцветало, и в прозрачных глазах расплескивались солнечные искры.

– А я вчера тебя ждала, – говорила она. – Так расстроилась, когда поняла, что уже не придешь.

Он с удивлением обнаруживал, что Елена совсем не глупа, что она тонко чувствует окружающих и подмечает интересные детали в поведении других людей. Разговаривая с ней, он все больше увлекался ею – порывистой, иногда взбалмошной, по-детски суеверной.

И в то же время искренней, непосредственной, как будто бы все то – грубое, наносное, что было в ней раньше, теперь слетело, и она осталась такой, какой была когда-то в детстве – наивной, открытой, смотрящей на мир огромными удивляющимися всему глазами.

Больничный сад, куда ее выпускали погулять, пестрел майскими цветами. Воздух, густой и сладкий, как патока, цеплялся за кисти сирени и жасмина.