Я хочу быть с тобой

Не, ну а чо? Конечно, среди всей этой стерильности он выглядел довольно странно – косуху, наверно, все же не следовало надевать, да и майка с кроваво-красной надписью «Крематорий» через все пузо тоже смотрелась здесь довольно цинично. Но все ж таки не до такой степени, чтоб так глаза пялить. Может, этот Тагильцев не понял, что Миша – тот, кому он звонил?

– Эй, на судне! – гаркнул он, чтобы развеять сомнения. – Это Вы тут ночью по мою душу интересовались? Так вот он я, прибыл, как договорились.

Александр несколько секунд непонимающе смотрел на него, затем, видимо, взял себя в руки и кивнул:

– Да-да, конечно.

Вы – Внемиров?

– Их бин. – весело подтвердил Миша. – Внемиров, он же Городецкий, он же Финкельштейн. Это все псевдонимы. А настоящая моя фамилия – Грушин, ну разве можно под такой работать? Разве что в журнале «Сад и огород». А у вас тут, я смотрю, какие-то проблемы? Убийцы в белых халатах распоясались? Хотите, черкану про них разоблачительный фельетон?

Александр невольно оглянулся через плечо на расходившихся по кабинетам врачей и ответил ровно, почти без эмоций.

– Консилиум окончился. Вынесли решение о том, что далее поддерживать пациентке жизнь не… – он запнулся, – не целесообразно. Но я убедил их, что буду оплачивать ее пребывание здесь столько, сколько будет нужно, даже если надежды на положительный результат больше нет.

Михаил уныло потупился, покивал, пытаясь всем своим видом изобразить участие. Александр помолчал, глядя куда-то в сторону, а затем тряхнул головой:

– Пойдемте! Я Вас с ней… познакомлю.

Александр ввел его в палату, сказал тихо:

– Это Елена, моя невеста.

Михаил неловко потоптался у кровати больной. Смотреть на недвижимую девушку, обритую наголо, перебинтованную, все в капельницах и датчиках, было жутковато.

– Что с ней случилось? – спросил Михаил, и собственный голос показался ему слишком громким, грубом в этом полузагробном мире.

– Передозировка героином, инсульт, – ответил Александр. – Разве это важно?

Михаил хотел было возразить, что вообще-то важно, как-то девчонка, скажем, попавшая под грузовик, вызывает несколько больше сочувствия, чем наркоша, прощающаяся с жизнью по собственной дурости.

Не, он и сам не против расширения сознания, но надо же меру знать! Но, взглянув на Александра, сдержался и промолчал. Тот смотрел на девушку, и лицо его, твердое, сильное, на глазах менялось – делалось мягче, в глазах появлялась глубокая искренняя нежность.