У ночи длинная тень

«Давай, давай», – шепчет некто-то незримый. Они вместе расталкивают огонь, рвут на части огневую ткань и задувают ее, Света дует изо всех сил, клочья пламени сникают, вянут на глазах… «Мы их спасли», – беззвучно говорит невидимый помощник. – «Не волнуйся. Ты не умерла, ты просто расслоилась. Так бывает при высокой температуре и запредельном накале любви. Ты спасла от гибели сразу троих… Но никому об этом не рассказывай, тебя просто не поймут»… «Как расслоилась?» – ахнула она. «Нет смысла объяснять, не поймешь.

У человека несколько тонких тел, эфирное, астральное, ментальное, и другие. Тебе это незачем знать…»

Оранжевоглазый остановился, помолчал немного, и снова продолжил рассказ:

– А вот и Виктор, он внутри вертолета. А с вертолета вся картина землетрясения не кажется такой уж дикой… Не то, что в Газли. Только дым и дым! Хотя – это Виктор знает точно – тряхнуло и здесь основательно, разрушено все, что можно разрушить: здание, подстанции, бараки. Покорежены трубы, заполыхали скважины, весь песок, все пространство, казалось, горит, внизу ходят волны огня.

И все же – какая удача, что компрессоры удалось отключить!

Дым, тугой горячий ветер жгутом лупит снизу, отжимает вертолет вбок и вверх, не дает снизиться.

– Седой! На войне был? Гляди… – В ухо ему кричит радист или штурман, сидящий рядом с пилотом. Виктор не знает в точности, кто он, знает лишь, что его роль – обеспечивать радиосвязь – именно с вертолета – между Газли и Бухарой. Другой возможности для связи с центром сейчас нет.

На груди у радиста передатчик, в перерыве между работой он оборачивается к Виктору и бросает одну – две загадочные фразы; разговор – по старым понятиям Виктора – глупейший, здесь он кажется естественным. Во-первых – прозвище, данное ему радистом: седой. Когда Виктор сбрасывает каску, чтобы обтереть пот, его белесая башка и впрямь как оловянная: от песка, от влаги. «Был на войне?» – не глупо ли спрашивать у человека, родившегося в сорок четвертом? Но уже следующие слова показывают – радист и не ждет ответа, он, собственно, говорит о себе, а не о Викторе.

– Я пацаном видел такую заваруху, на Курской дуге…

– На какой? – кричит Виктор, пригибаясь к уху радиста; ему послушалось: «на узкой дуге».

Кругом свист вихря, гул, и не черта не разберешь.

– На Ку-урск… Я оттуда… Глянь, Седой…

Радист окидывает рукой на миг открывшееся в дымовых клочьях пространство. Это в самом деле напоминает пожарище после танковой битвы.