У ночи длинная тень

А то я знаю, что будет дальше: «Осик, слетай, лапонька, за хлебом, тебе ведь все равно для себя нужно». И волоки вплавь через реку пять буханок на вытянутой руке. Раз сплавал так для тебя, и хватит. Что я тебе, олимпийский чемпион?»

Оскар чувствует, что его совсем разморило от полуденного зноя, что слишком он нудно и длинно бормочет мысленно об этом самом хлебе, о своих обидах на Ларису и, того гляди, совсем задремлет. В башке уже звенит. Он делает усилие и, шатаясь, идет к воде…

Освежившись, накупавшись, выяснив на том берегу у аборигенов, что хлеб есть («Лариса, сегодня хлеба нет!»), он выскакивает и бежит.

Облитый блеском, по берегу… Глядит на Ларису. Она стоит к нему спиной, выжимает прополосканное белье, и бросает его в таз. Толик в стороне, под ивами, лежит и слегка посапывает. Газета мерно вздымается на его спортивном торсе. Налетел с реки ветерок и катнул газету вдоль по песку. Оскар сел, обхватив руками мокрые колени, и глядит.

Странно катится газета! То ворохнется судорожно по песку, то прильнет, снова рванется и снова затихнет.

Как солдат, ползущий по-пластунски. Край газеты распахнулся, и виден снимок на развороте: и впрямь солдат на этом снимке. Солдат какой-то чужой, снимок иностранный, что ли. Он в каске, в комбинезоне, а рядом – пленный, или кто-то из населения, кажется, девушка.

Издали не разберешь. Газета снова катится короткими перебежками…

– Толик, газета! – тонко восклицает Лариса.

Толик не слышит, мерно посапывает. Лариса расстилает по траве на солнце белье.

Оскар глядит на ее наклоненную фигуру. Она хорошо загорела, почти бронзовая. Когда она нагибается, видна на коже белая полоска возле ягодиц, незагорелое место, которое обычно закрывает трусы.

Он вдруг ловит себя на мысли, глупой и дикой, что жаль он не солдат и сейчас не война. Вот тогда бы… Тогда бы он, прямо из боя, потный, закопченный, вдруг встретил бы Ларису… был бы куда смелее… Какие-то картины стали возникать в его воображении… Тьфу, черт! Сон, просто вздремнул на солнце, башку напекло.

Бред!

Он шумно вздохнул и забормотал что-то.

– Что, армию вспомнил?– прозвучал Ларисин голос.

Распрямившись, она стояла и глядела на него. И весело усмехалась. И счищала ладошкой с бедра присохшие песчинки.

– Да нет, я так, – смутился Оскар.

«Что она, мой сон подсмотрела, что ли? – подивился он. – Телепатия!»

– А вообще, да… Старшина наш Бондаренко припомнился.

– Понятно, – она опустилась рядом на песок, повязала капюшончиком на голове косынку.