Новая Зона. Излом судьбы

В свет в конце тоннеля верилось с трудом, нечему там светиться, вся ее жизнь – это работа и попытка прыгнуть выше своей головы, а единственного близкого человека она не видела больше трех лет. Но даже не имея ничего, кроме работы, умирать было страшно.

Сделав глубокий вдох, Василиса почувствовала, что дышать стало легче, самолет в это время снизился до трех километров, Титова зажмурилась, и единственное, что встало перед ее глазами, был образ второго пилота. Он ей запомнился намного больше, чем капитан.

В нем чувствовалась жизнь, было во Фролове что-то бесконечно сильное, чему хотелось поддаться и поверить. Может, это был его взгляд, в котором читалось гораздо больше, чем самому Жене хотелось бы. Титовой раньше не доводилось встречать таких людей, которые, смотря на нее, видят в ней в первую очередь простого человека, а не ведутся на авторитет и возможности.

И в этот момент, когда в мыслях все еще стоял образ второго пилота, последовал новый удар. Сильный и последний.

Время.

Оно не верит ни в мучения, ни в страх, ни в агонию, ему вообще плевать на твои чувства. Наверное, потому пилот проводит в кабинете тренажера больше времени, чем в кабине своего самолета. Больше, чем рядом с любимым человеком, больше, чем на земле. Его учили дробить каждую секунду на миллисекунды, успевать тушить пожар в кабине, останавливать и снова запускать выгорающие двигатели, бороться с заклинившей механизацией крыла, если борткомпьютер превращается из верного друга во врага, с которым нельзя просто так проститься и остаться в живых.

Когда самолет гибнет – отращивай крылья!

И дай им силы отвести многотонную машину еще на сотню метров дальше густого леса, мирно спящего села, кутящего в ночном угаре города. Спасай пассажиров, и, может быть, если Судьба будет благосклонна, спасешься сам. Но никогда не думай об этом. Борись с механизацией, туши пожар, планируй так, будто современные самолеты действительно это умеют при свихнувшихся системах управления.

И Женя боролся. Как никогда в жизни.

Самолет бросило вверх, задрало нос, и он ошалело выключил оба горящих двигателя. Зашипел пирофаг – нет, он не слышал, но знал, что должен шипеть.

Боже, что сейчас творится в салоне?

– Семнадцать сорок один! Падаю! Пожар в обоих двигателях! Разгерметизация! – орал Фролов, еще не поняв, не имея времени понять, что микрофон от его наушников срезало осколком при первом ударе.