Последняя Валькирия

Что тебя тревожит, ежели меч все равно не пригоден? К тому же девка. Куда ей против матросни?

Трюггви хмуро покосился на незнакомку. Хоть речи его и были смелы, однако внешний вид женщины нагонял какое-то напряжение и тревогу. Может, боцман в чем-то и прав.

– А тем и тревожит. – Молчание. Новое колечко дыма, но уже не круглое, ломаное. – Ты слышал, что она постоянно бормочет под нос?

– Нет.

– Идём, – боцман решительно зашагал в сторону незнакомки.

Матрос тяжело сглотнул, однако нерешительно засеменил следом за товарищем.

– Может, ну её?

– Не ссы, мужик, мы просто пройдём мимо. А ты прислушайся, что она поёт.

– Поёт?

Не успел Трюггви удивиться словам боцмана, как они уже поравнялись с женщиной. Та сидела на низком деревянном ящике, закутанная в тёмную ткань плаща. Глубокий капюшон наглухо скрывал её лицо.

Трюггви не успел продолжить свой вопрос, как до его ушей донеслись до боли знакомые и пугающие одновременно слова. Он застыл в изумлении, уставился в два выцветших глаза на странницу.

На чужих берегах

Под струпьями снега.

В мертвых глазах

Нет больше гнева.

Изломаны крылья,

Сожжены молитвы.

Кому же нужны

Все эти битвы?

Вождям звериным,

Забытым Богам?

Последней валькирии?

Уж точно не нам!

Не мертвецам!

Не мертвецам!

Матрос заслушался словами забытой песни. Старой песни. Песни, что сопровождала смелых до безумия воинов на войну. Но те битвы уже забыты, и слова песни почти умерли под солью буйных волн времени.

Тень Трюггви нависла над хрупкой фигурой женщины. Лязг прекратился. Слова стихли. Женщина подняла лицо. В морщинистое лицо матроса впились, словно иглы морского ежа, голубые волчьи глаза. Старик отшатнулся назад, налетев на удивлённого боцмана. Женщина вновь отвернулась и продолжила молча ласкать свой сломаный меч. Боцман быстро, чуть ли не волоком, оттащил Трюггви в сторону, дабы избежать неловкости. Та девка много заплатила, чтобы её взяли пассажиром на корабль.

– Ты с ума сошёл?

– Ты видел, Скегги? Видел её шрамы на лице? – Трюггви вцепился в одежду боцмана мёртвой хваткой.

Тот с трудом оторвал от себя сухие пальцы матроса.

– Видел. Четыре вертикальных пореза. – Кольцо табачного дыма вновь получилось кривовато. – Как след от когтей.

– Но не волчих, – голос Трюггви звучал все ещё взволнованно. Нижняя губа дрожала.

– Не волчих, – согласился боцман.

– Шрам старый, жуткий и рваный.